Esonstyle в Павлово на Оке

Эспандеры эластичные ленты в Павлово на Оке

Скидки:
2353 руб. −47%
Остаётся:
3 дня
Всего на складе
8 шт.

Последняя покупка: 22.10.2018 - 1 минуту назад

Разом 6 человек просматривают данную страницу

4.60
127 отзыва   ≈1 ч. назад

Страна-производитель: Россия

Тара: переносной чехол в подарок

Количество: 5 шт в комплекте

Препарат из натуральных ингридиентов
Не является лекарственным средством

Товар сертифицирован

Доставка в регион : от 69 руб., уточнит оператор

Оплата: наличными/картой при получении




Береговой Георгий Тимофеевич

Три высоты

Береговой Георгий Тимофеевич

Три высоты

Литературная запись Сомова Г..

Аннотация издательства: В этой книге размышляет о буднях своей профессии, рассказывает о сложном пути от курсанта осоавиахимовского аэроклуба до руководителя Центра подготовки летчиков-космонавтов. Летчик-штурмовик, летчик-испытатель, летчик-космонавт - три цели, которые он в разное время поставил перед собой, три высоты, которыми овладел, совершенствуясь в избранном раз и навсегда деле, ставшем для него содержанием и смыслом всей жизни.

Содержание

Вступление

На бреющем

Набор высоты

За пределами кривизны

Вступление

Удивительны и трудно объяснимы свойства человеческой памяти.

Она доносит до нас через толщу лет такие мельчайшие детали давно минувшего, что диву даешься. А иногда крупные события, которые, казалось, не могут быть забыты, фиксирует смутно или вообще не восстанавливает. Я прошел всю Великую Отечественную войну, участвовал во многих боях. Мне думалось: все, что видел и пережил за четыре года на пути к фашистской столице, затмит события первых дней войны.

Но вот сел я за эту книгу, и в памяти во всех подробностях встало воскресенье 22 1941 года, день, который будто огненной чертой прошел через жизнь людей моего поколения. Я как бы вновь увидел лица моих товарищей, услышал их голоса, прочел в их глазах те же чувства и мысли, которые тогда захватили все мое существо: гнев и решимость, уверенность, что враг жестоко и скоро поплатится за свое вероломство.

Начало войны меня застало на Украине, в Днепропетровске, где я возглавлял штаб 196-й стрелковой дивизии. До мая 1941 года я служил в Риге начальником штаба 27-й отдельной легкой танковой бригады. Это соединение тогда переформировывалось в 28-ю танковую дивизию, и ее новый командир-полковник Иван Данилович Черняховский не хотел отпускать меня. Да и сам я, что называется, скрепя сердце оставил любимое дело: по специальности я танкист, в 1938 году окончил факультет моторизации и механизации Военной академии имени М.. Фрунзе. К тому же теперь, когда бригада переформирована в дивизию и на вооружение стали поступать новые машины, работать было еще интереснее. Конечно, очень не хотелось расставаться и с Иваном Даниловичем, с которым успел подружиться.

Черняховский до назначения на должность командира танковой дивизии возглавлял отдел боевой подготовки штаба Прибалтийского Особого военного округа. "Хозяйство" у него было большое, и он редко находился в штабе. Особенно часто бывал Иван Данилович у танкистов. Визиты Черняховского к "кожаным шлемам" объяснялись тем, что уже в то время он много размышлял о роли, которую предстоит сыграть танкам в будущей войне, и на учениях, к разработке замыслов которых частенько привлекал и меня, в беседах с танкистами проверял правильность своих выводов.

Бывало, на полигоне, когда мы оставались вдвоем, Черняховский неизменно возвращался к однажды начатому разговору.

- Ты понимаешь, Василий Митрофанович, - говорил он увлеченно, - какие колоссальные потенции заложены в крупных танковых соединениях! Я уверен: у нас будут и танковые корпуса, и танковые армии, и они станут решать не только тактические, но и оперативные, даже стратегические задачи. Как считаешь?

Он спрашивал и, каждый раз не дожидаясь ответа, продолжал развивать свою мысль:

- Надо лишь смелее предоставлять танкам самостоятельность, а не твердить упрямо, что без пехоты танкам каюк. Да ничего подобного! Пусть танки идут вперед не оглядываясь, выходят на оперативный простор, нарушают коммуникации противника, окружают его. Я уверен, что любой противник, даже самый опытный и искушенный, не очень-то уютно будет себя чувствовать, когда по его тылам будут гулять наши танковые соединения.

Как считаешь?

Иван Данилович обычно во время такого разговора брал карандаш, чистый лист бумаги, и на нем появлялись стрелы воображаемых танковых рейдов. Черняховский был превосходным чертежником, и нельзя было не любоваться, как легко рождалась на глазах красивая и четкая схема операции.

Я наблюдал за своим собеседником и думал, откуда у деревенского парня, сына неграмотного крестьянина-батрака (Черняховский родился и вырос в селе под Киевом), такая смелость мысли, такой широкий кругозор? Только в нашей Советской стране умеют открывать истинные таланты и давать им дорогу.

Черняховский был человеком высокоэрудированным не только в военном деле.

Он был начитан, любил поэзию, наизусть знал много стихов Пушкина, Гейне, Маяковского, следил за творчеством поэтической молодежи. О Викторе Гусеве говорил: "Свободно владеет стихом, И мелодичен. Главное, не в лоб пишет. Не люблю лобовую поэзию. Собственно, это и не поэзия". Восхищался Шолоховым: "Это непостижимо! Молодым, почти юношей, написать "Тихий Дон"! Какая глубина, какое знание народной жизни! Классик. То, что он пишет, надолго. На века".

Забегая вперед, скажу, что, когда Черняховский стал командующим 60-й армией, а затем возглавил 3-й Белорусский фронт, я ловил каждое сообщение о его боевых делах. Руководимые Иваном Даниловичем войска изгнали фашистов из Воронежа, отличились при форсировании Днепра и освобождении Киева, во взаимодействии с 1-м Белорусским фронтом вызволили из фашистской неволи Минск.

Что говорить, дела, достойные истинного полководца!

Однако вернемся к моему рассказу. Как ни жаль было расставаться и с танкистами, и с их новым командиром и моим другом полковником. Д. Черняховским, пришлось уезжать. Причина на то была уважительная. Врачи категорически потребовали, чтобы жена моя, Варвара Ефимовна, сменила климат. Сырая прибалтийская погода вызвала серьезное заболевание легких. А я не мог не считаться со здоровьем жены и матери моих троих детей. Украина с ее мягким и относительно сухим климатом была как раз тем местом, где силы жены могли быстро восстановиться. Командование вошло в мое положение, тем более что во вновь сформированную в Днепропетровске 196-ю стрелковую дивизию требовался начальник штаба.

Теперь, когда от войны нас отделяют многие годы, вспоминая минувшее, особенно явственно видишь: партия и правительство были уверены в неизбежности военного столкновения с фашизмом и готовили страну к этому.

У западных границ, вблизи будущего театра военных действий, развертывались новые соединения Красной Армии. Одним из них и была 196-я Днепропетровская стрелковая дивизия.

В весеннем, утопающем в садах и парках Днепропетровске совсем не чувствовалось приближения войны. Люди были заняты сугубо мирными делами: варили сталь, строили дома, нянчили детей, собирались в летние отпуска - кто на море, кто в деревню или на дачу, и на мое бронзовое от загара лицо глядели не без зависти. Дело в том, что в апреле, когда вопрос о переводе на Украину был решен, в медотделе округа мне вручили путевку в санаторий имени. Е. Ворошилова, и почти месяц я "коптился" под сочинении солнцем.

Газеты - и центральные, и местные - писали о том, чем жила страна. Они сообщали о рекордах стахановцев, о подготовке к уборочной кампании, о предстоящих школьных каникулах. Я читал газеты, вслушивался в разговоры днепропетровцев и ловил себя на мысли: "А может, и в самом деле слухи о войне, которыми была полна приграничная Рига, - выдумка?" В Прибалтике настораживала определенность и конкретность этих слухов. В них назывались даже даты германского вторжения. Дело доходило до того, что в почтовые ящики агенты фашистской "пятой колонны" подбрасывали записки такого содержания: "Скоро придут немцы, и вы будете болтаться вместо фонарей на столбах".

Впрочем, слухи слухами, но и факты, от которых отмахнуться было невозможно, свидетельствовали, что события развиваются отнюдь не в сторону мира. Незадолго до отъезда на Украину я был в Каунасе. Там мы проводили командно-штабные учения. Дорога, по которой на автомобиле возвращался в Ригу, местами проходила рядом с границей. Помню, какой тревогой меня обожгла догадка, когда я увидел на той стороне черные зигзаги на земле, слегка прикрытые ветками хвои.

- Окопы! - вслух подумал я. В бинокль хорошо просматривались артиллерийские позиции, наблюдательные пункты.

К чему бы все это? Проводить учения возле самой границы - глупо. Значит, готовятся к войне.

Но как же договор о ненападении? Последнее не очень успокаивало: мы уже видели, как в Берлине умеют рвать международные соглашения.

С твердой уверенностью, что время не ждет, что надо спешить, что дорог каждый месяц и каждый день, я и приступил к исполнению обязанностей начальника штаба. Дивизия была полностью укомплектована людьми, однако процесс ее вооружения и экипировки еще не завершен: не хватало грузовых машин, артиллерии, станковых пулеметов и другой боевой техники и снаряжения. Но главная задача заключалась в том, чтобы в сжатые сроки научить людей успешно действовать в современном бою, сколотить подразделения, наладить их взаимодействие, превратить штаб в орган квалифицированного и оперативного руководства частями и подразделениями.

Разумеется, эту главную задачу понимал и ею жил не только я один, но и весь командный и политический состав дивизии. В первый же свой приезд в летние лагеря, куда к этому времени перебралась дивизия, почувствовал, что окунулся в обстановку, в которой люди дорожат каждой минутой. В частях шла четко организованная боевая учеба: проводились тактические занятия, стрельбы, по ночам звучали сигналы тревоги, совершались длительные переходы. Парад, который командование корпуса 15 мая провело в дивизии в связи с началом летнего периода обучения, показал, что выучка подразделений растет день ото дня. Но он показал также, как еще много надо работать, чтобы люди, которые совсем недавно надели красноармейские шинели, стали настоящими солдатами.

Меня сразу же окружили бесчисленные и разнообразные дела и заботы, которые бурным потоком хлынули в штаб.

Я объезжал части, знакомился с командирами, с ходом боевой учебы. Сопровождал меня в этих поездках майор Михаил Иванович Карташов, начальник оперативного отделения и по штатному расписанию мой заместитель. Михаил Иванович, кадровый офицер, в дивизии с первого дня ее формирования, знал все и вся. Память у него была превосходная, характеризовал он штабных работников и командный состав частей немногословно, по всегда подмечал самое главное. Например, о начальнике артиллерии дивизии полковнике Иосифе Иосифовиче Самсоненко, который вскоре стал моим другом, он сказал: "Специалист высшего класса. Работящий. Артиллеристы в нем души не чают. Понуканий не требует. Скажешь - сделает. Можешь не проверять. Красную Звезду в мирное время не всякому дают.

Самсоненко в прошлом году награжден этим орденом".

Совершенно иной была характеристика на командира 884-го стрелкового полка майора. Г. Третьяка: "Деятелен. Но есть в его активности что-то показное, рассчитанное на эффект, на желание пустить начальству пыль в глаза. Хотя дела у него идут неплохо и он на хорошем счету, но я ему не особенно верю. Присмотритесь к нему повнимательнее. Быть может, я пристрастен и ошибаюсь". Должен сказать, что впоследствии жизнь показала, что Карташов был прав. В трудную минуту, когда на полк Третьяка под Медвином навалились танки и пехота противника, он проявил малодушие и бросил своих бойцов на произвол судьбы, покинув поле боя.

Да, то, что заложено в характере человека, рано или поздно выплеснется наружу.

Других командиров частей Карташов характеризовал только с хорошей стороны, подмечая, разумеется, особенности характера каждого. О командире 893-го стрелкового полка майоре Н.. Кузнецове он сказал: "Этот мало говорит, зато много делает". Впоследствии я убедился: сказано точно. Кузнецов производил впечатление человека, который сначала подумает, затем скажет. Он редко высказывал категорические суждения, но если однажды высказывал, то уж от них не отступал.

Личное, хотя и не продолжительное знакомство с майором М.. Головиным, командиром 863-го стрелкового полка, командирами 25-го пушечного артполка майором.. Керженевским и 739-го гаубичного майором. Д. Георгибиани убедило, что народ и вправду подобрался отличный.

Подумалось, что с такими командирами можно хорошо сработаться.

По правде сказать, насторожила встреча с комдивом генерал-майором Константином Ефимовичем Куликовым. Его немного шокировало то обстоятельство, что начальником штаба полнокровной дивизии назначили всего-навсего майора, к тому же не имеющего боевого опыта. То, что я в сентябре 1939 года участвовал в освободительном походе в Западную Украину, в счет, разумеется, не шло. Этот поход прошел без сражений и боев. Куликов, не скрывая своего удивления, даже разочарования, спросил:

- Странно, не правда ли, майора назначать начштадивом? Ведь вам придется командовать и полковниками. Не растеряетесь?

Я был озадачен подобным вопросом и только ответил, что начальству вышестоящему виднее и что постараюсь наладить деловые отношения с командирами штаба и частей независимо от их званий.

И думается, что мне это удалось. Во всяком случае, за все время службы в 196-й дивизии из-за моего воинского звания не было ни одного случая осложнений или обид. Когда к людям предъявляются справедливые уставные требования, когда интересы службыставятся на первый план, конфликты исключены. А именно так я и старался поступать.

... Ранним утром 22-го меня разбудил настойчивый стук в дверь маленького лагерного домика.

- Товарищ майор, вас срочно вызывает в штаб командир дивизии, - услышал я голос запыхавшегося от бега связного.

Через несколько минут я узнал о начале войны.

Не ошибка ли это? Но ошибки не было. Это война, приход которой все ждали и которая все же подкралась неожиданно.

Прошли считанные секунды, и над спящим еще мгновение назад белопалаточным городком поплыли тревожные звуки трубы. Вначале люди приняли тревогу за учебную, и в шуме, который был вызван подъемом и сбором, звучали веселые нотки. Но как только в лагере узнали о нападении фашистов, все изменилось. Вмиг посуровевшие красноармейцы и командиры занимали места в строю...

В полдень мы слушали выступление по радио Народного комиссара иностранных дел. М. Молотова, который по поручению Политбюро ЦК ВКП(б) и Советского правительства сообщил о вероломном нападении гитлеровской Германии на нашу страну. В частях после этого прошли митинги. Выступавшие бойцы и командиры говорили о том, что не пожалеют жизни за свою Родину, отдадут все силы на разгром врага.

И все выступавшие просили командование как можно скорее направить дивизию на фронт.

И словно угадав паше настроение, через несколько часов командование Одесского военного округа распорядилось: части дивизии сосредоточить в Днепропетровске, приготовиться к погрузке в железнодорожные эшелоны.

Лагерь был свернут в считанные часы. По дороге, ведущей к городу, на несколько километров вытянулась колонна: люди, автомашины, тягачи, артиллерия, хозяйственные повозки. Внезапно испортилась погода, подул ветер, полил дождь. Стокилометровый переход до Днепропетровска занял чуть больше суток, люди устали, но шли мы почти без привалов, торопились скорее на помощь тем, кто уже вступил в бой с ненавистным врагом.

Город, вчера еще шумный, оживленный, принимал военный облик. Кресты из белой бумаги на оконных стеклах, посуровевшие лица прохожих. По ночам улицы погружались в темноту, строжайше соблюдалась светомаскировка. Когда мы приехали на железнодорожную станцию, там царило оживление. Почти непрерывно шли на запад эшелоны с войсками и боевой техникой, из открытых вагонных окон, из распахнутых дверей теплушек вырывались и летели вокруг любимые в те годы песни: "Дан приказ ему на запад", "Краснознаменная Дальневосточная, даешь отпор", "Выходила на берег Катюша", "По военной дороге шел в борьбе и тревоге"...

Песни, как и солдаты, шли на войну...

Началась горячая пора подготовки частей дивизии к отправке на фронт.

Мы потеряли счет времени, дни и ночи слились воедино, спали урывками, забывали порой поесть.

Не простое и хлопотное это дело - сборы в дальнюю дорогу. Кажется, какое у солдата имущество: винтовка да вещевой мешок. А когда этих винтовок да мешков 17 тысяч, тогда как? И потом, солдату на войне никак не обойтись только тем, что находится в его походном ранце. Ведь надо его трижды в день накормить, обеспечить боеприпасами для боя, оказать медицинскую помощь, если он будет ранен или заболеет! Для этого же необходимо поднять с обжитого места и развернуть в полевых условиях склады, мастерские, пищеблок, медицинские учреждения и другие тыловые службы. Хотя на сей счет были рекомендации в уставах, но уставы не могли дать совет на все случаи жизни, а она, жизнь, оказалась гораздо сложнее, чем думалось.

Здесь нужен большой опыт, а у нас его еще не было. Вот и приходилось действовать, как говорят, по интуиции, на ощупь.

Но, так или иначе, трудности были преодолены, дивизия со всем ее хозяйством погрузилась в эшелоны. До свидания, город на Днепре!

Нам предстояло выдвинуться в район западнее Рахны и поступить в распоряжение командующего 18-й армией генерал-лейтенанта Смирнова.

Управление дивизии отправлялось одним из первых эшелонов - для обеспечения перевозки на фронт оставшихся подразделений была создана из офицеров штаба небольшая оперативная группа. День выдался теплый и ясный, и не верилось, что где-то идет война, льется кровь и дым застилает залитую летним солнцем землю.

Подали эшелоны, и тотчас же возле вагонов образовались людские островки. Это матери, жены, дети, невесты пришли проводить своих мужей, сыновей, родителей, женихов. Последние слова, последние напутствия перед дорогой. Мы с женой Варей стояли в тени деревьев пристанционного скверика и говорили о чем-то несущественном. Я чувствовал, что жена готова разрыдаться, но всеми силами сдерживалась. "Я положила в чемодан еду, ты не забудь поесть, говорила она, и голос ее дрожал. - Ну и еще: черкни с дороги, что жив и здоров". Я обещал все это непременно сделать, понимая, что она думала о моей фронтовой судьбе. Я же мысленно представлял, как трудно будет жене с тремя маленькими детьми: Светлане - десять, Володе - семь, Саше - два года...

Но вот пронеслась команда: "По вагонам!", загудел паровозный гудок, и эшелон тронулся. Люди пошли, затем побежали вслед, плакали, что-то кричали, махали платками. Я вскочил на ступеньки вагона и неотрывно смотрел на Варю.

Впереди были четыре года разлуки...

Замелькали за вагонным окном белые хаты и свечи тополей, раскинувшиеся до горизонта поля набиравших силу хлебов, высоковольтные мачты электропередачи, шагавшие через степь. Я смотрел на знакомый мирный пейзаж и думал: "Неужели эту землю опалит война?"

Попутчиком по купе был полковник Иосиф Иосифович Самсоненко. Обычно общительный и веселый, он был сейчас сосредоточен, угрюм и молчалив.

Очевидно, сильно переживал разлуку с семьей. Я понимал его состояние и не приставал с лишними разговорами.

Ночью ехали с погашенными огнями. На железную дорогу налетали фашистские самолеты. Мы об этом были предупреждены и каждое мгновение ожидали бомбежку. Но лишь через несколько часов пути на станции Пятихатки впервые узнали, что это такое.

Немецкие самолеты - их было до десятка - появились над Пятихатками внезапно, и началась бомбежка. Несколько бомб упало в районе станции. Наши люди впервые оказались под огнем и вначале растерялись. Но вскоре пришли в себя, высыпали из вагонов и залегли вокруг. Сделали они это вовремя, ибо, сбросив бомбы, воздушные пираты на бреющем полете поливали пулеметным огнем вагоны.

Среди бойцов дивизии раненых было мало, но пострадали беженцы, которые оказались в это время на вокзале. Я впервые увидел убитых детей и матерей, потерявших их. Какое это невыносимое зрелище!

И теперь перед глазами девочка лет семи с маленьким братиком на руках. Бойцы вынесли их из-под вагона, где они укрывались от фашистских самолетов.

- Где твоя мама? - спросил я.

- Мама ушла за водой еще до налета, а мы спрятались, - ответила девочка.

Ребенок, прижавшись к сестре, молчал, а девочка плакала и испуганно смотрела на нас.

Я попросил начальника станции забрать детей, помочь им разыскать мать, а нам надо было ехать дальше.

После Пятихаток до самой Рахны - места назначения - эшелон шел без остановки и не попадал под бомбежки. Правда, сигнал воздушной тревоги звучал неоднократно, но фашистские самолеты пролетали мимо, вероятно, возвращались с задания, израсходовав бомбовый запас.

Первая встреча с воздушным противником выявила пробелы в подготовке личного состава дивизии. То, что во время бомбежки бойцы суетились, не зная, что делать, объяснялось их необстрелянностью. Беда эта неизбежная и временная. Попадут бойцы еще раз-другой под бомбежку - и перестанут шарахаться от свистящей сверху бомбы.

Но когда крупнокалиберные зенитные пулеметы бьют по низко летящим самолетам противника - "в белый свет, как в копеечку", - это не может не настораживать и не тревожить. На совещании штабных работников я обратил внимание на это обстоятельство и приказал майору Карташову связаться с командирами частей и проинформировать их о совещании.

Очень важно было дать понять полкам, что штаб не теряет нитей управления, внимательно следит за развитием событий. А поведение бойцов во время первой бомбежки и было поводом, чтобы напомнить об этом.

* * *

В ночь на 3 дивизия под покровом темноты высадилась из эшелонов и сосредоточилась западнее Рахны.

Вековой лес укрыл дивизию от глаз фашистских летчиков, старательно разведывавших места расположения советских войск. Тотчас же я связался с начальником штаба 18-й армии генерал-майором. Я. Колпакчи и получил приказ утром прибыть к нему с докладом.

Командный пункт 18-й армии располагался в небольшой деревушке, километрах в десяти от штаба нашей дивизии. Владимира Яковлевича Колпакчи я видел впервые, однако был немало наслышан о нем. Знал, что он начал службу в старой армии, в составе красногвардейского отряда штурмовал Зимний дворец, активно участвовал в гражданской войне, в подавлении контрреволюционного мятежа в Кронштадте, отличился в боях с басмачами в Средней Азии. В 1936-1938 годах сражался в рядах бойцов республиканской Испании против фашистов под Мадридом и в Валенсии.

Вот как много довелось пережить Владимиру Яковлевичу в свои неполные сорок два года.

Меня поразила внешность Колпакчи: черные как смоль волосы и светло-серые глаза, плотно сжатые волевые губы и тихий, приятный голос. Генерал был спокоен, не было заметно, что он подавлен или раздражен, хотя, как я узнал вскоре, в тех условиях оставаться таким было не очень-то просто.

Б начале обстановка на Южном фронте сложилась довольно тревожная. Наши войска вели тяжелые оборонительные бои, ценой невероятных усилий сдерживали наступление превосходящих сил противника. Фашистское командование вводило в сражения все новые и новые механизированные соединения. На участке 18-й армии противник создал двойное превосходство в пехоте и тройное в танках. Колпакчи особенно тревожился за правый (фланг армии.

Кратко обрисовав обстановку, сложившуюся на фронте и в полосе армии, Владимир Яковлевич передал приказ командарма генерал-лейтенанта.. Смирнова: дивизии занять оборону на рубеже Татарский, Попелюхи, Лучинки, совхоз Хреновок с задачей остановить здесь наступление противника. Вероятно, читателю мало что скажут названия этих населенных пунктов. И Татарский, и Попелюхи, и Лучинки, и Хреновок - обыкновенные украинские села. Большинство воинов дивизии до 41-го даже не подозревали об их существовании. Теперь же они навсегда входили в их жизнь: ведь здесь предстояло принять первый бой. От Татарского до Хреновка - пятнадцать километров. Эти пятнадцать километров мы и были обязаны превратить в непреодолимый рубеж, а для этого вгрызться в землю, создать прочную оборону на глубину до двенадцати километров.

И сделать это надо было быстро: противник мог появиться в любую минуту.

Я поспешил от генерала Колпакчи в штаб дивизии. Когда вернулся туда, увидел командиров частей: они сидели у "зеленого кабинета", как мы в шутку назвали шалаш, в спешном порядке сооруженный для комдива.

Генерал-майор. Е. Куликов ждал моего возвращения, чтобы принять окончательное решение на предстоящий бой. Собственно говоря, решение в общем-то у него созрело, оставалось лишь уточнить детали: из штаба армии я позвонил ему и доложил о полученном приказе. Голова у комдива ясная, дело он свое знал.

За плечами был опыт двух войн: первой мировой и гражданской. До революции. Е. Куликов служил в Павловском гвардейском полку, а когда победила Советская власть, сразу же встал на ее сторону, в 1918 году вступил в Коммунистическую партию в Красную Армию. Куликов отважно сражался с беляками, отличился в боях и был за это награжден орденом Красного Знамени.

Константин Ефимович был человеком, действовавшим только строго по уставу. Наверное, сказывалась служба в гвардейском полку. Обычно на служебных совещаниях он держал в руке то Устав внутренней службы, то Боевой устав пехоты, в зависимости от содержания рассматриваемого вопроса, и подкреплял свои указания ссылками на соответствующие параграфы.

Вспомнив об этом обычае генерала, я подумал: "Неужели и теперь он станет заглядывать в устав? Ведь на войне неизбежно многое изменится!.) Но Константин Ефимович, когда в "зеленом кабинете" собрались командиры полков, в устав не заглянул. Надо отдать ему должное: он умел мыслить творчески, принимать решение, исходя из обстановки. И это подтвердил его первый боевой приказ, отданный 4 1941 года.

На бреющем

Тяжелые, набрякшие дождем облака наплывали с запада медленно и как бы нехотя. Переднее, напоминавшее формой разодранный вдоль голенища солдатский сапог, казалось, набухло дождевой влагой больше остальных. Но вместо дождя из него тремя черными каплями выпало звено фашистских "мессеров", И сразу задымил штурмовик ведомого.

Дать ручку влево и до упора педаль оказалось делом какого-то мгновения. Машина, резко накренясь, послушно вошла в крутой разворот. Спикировавший на меня фашист промазал. Трассы из его стволов прошили лишь то место, где только что находился мой штурмовик, а сам немец, будто стремясь догнать их, проскочил мимо меня вниз.

Выйдя из разворота, я тут же взял ручку на себя и дал полный газ. "Ил" свечкой пошел в набор высоты. До спасительного "сапога", из которого несколько секунд назад выскочили вражеские истребители, было теперь рукой подать: там немцы меня быстро не обнаружат. Натужно ревя мотором, моя машина продолжала карабкаться вверх. Теперь можно было перевести дух и оглядеться.

Один из "худых"-так летчики называли в те дни "Мессершмитт-109" - исчез непонятно куда. Во всяком случае, его нигде не было видно. Другой, тот, что пытался вывести из игры меня, выходил сейчас из пике где-то далеко внизу, над самой землей. Зато третий... Тот явно не желал упускать легкую добычу. Набрав предельные обороты, он быстро настигал штурмовик с намалеванной на фюзеляже семеркой - машину моего новичка-ведомого. Самолет ведомого, продолжая дымить, заметно терял скорость и шел со снижением: казалось, что ничто его теперь не спасет - "мессер" вот-вот нагонит и разрядит по нему свои стволы.

Я стиснул зубы от злости и на секунду даже зажмурил зачем-то глаза.

Может быть, затем, чтобы не видеть на фюзеляже ведомого номер его машины - ту злополучную семерку, которая, казалось, навсегда врезалась в мою память... В мозгу моем с калейдоскопической быстротой пронеслись события того дня, когда погиб командир эскадрильи, в которой я воевал, - старший лейтенант Павел Кучма. На борту его сгоревшего "ила" была нарисована точно такая же белая семерка...

Произошло это на лесном участке шоссе Ржев - Белый. Девятка наших "илов", получив донесение разведки о скоплении на шоссе вражеской техники, постаралась, как всегда, подойти к цели внезапно и незаметно - крались на малой высоте. Но что-то в тот раз не сработало, и застать немцев врасплох так и не удалось.

Кустарник, что топорщился возле обочины шоссе, вдруг замигал огненным глазом.

Трасса прошила воздух у меня перед носом и ушла вверх, в предутреннее белесое небо. "Еще один эрликон, - мелькнуло у меня в голове. - Ишь ведь как всполошились!"

И в этот момент я увидел "семерку" Павла Кучмы. Комэск разворачивался на второй заход. "Куда он спешит? - подумал я, закладывая вираж. - Ведь не все еще отбомбились!" Внизу под нами горели танки. Продырявленный головной танк, загородив путь остальным, пылал поперек шоссе - его поджег своими эрэсами Кучма. Теперь он собирался повторить атаку.

"Торопится!" - вновь было подумалось мне. Но тут я увидел, что машина комэска дымит. И сразу все встало на свои места.

Зная характер Кучмы, я понял, что сейчас должно произойти. Комэск, скорее всего, напоролся на снаряд еще при первой атаке, когда прорывался сквозь заградительный заслон зениток. Теперь он шел на таран, спешил, пока еще мог удерживать машину в воздухе.

Эрликон в кустарнике замолчал - кто-то из наших успел заткнуть ему глотку. Но зенитная батарея, та, что начала бить первой, сыпала в небо разрывами снарядов, продолжая свою губительную работу. Завершал свой последний труд в жизни - ратный труд фронтового летчика - и старший лейтенант Кучма: ведущий из всех своих четырех стволов огонь, оставляя за собой длинный черный хвост дыма, его самолет неудержимо шел в центр танковой колонны врага. Последнее, что я успел заметить, - багровые языки взрыва на том месте шоссе, куда вслед за собственными последними залпами направил свою машину командир эскадрильи...

Подавив оставшуюся батарею зениток, мы еще долго перепахивали шоссе и налезавшие друг на друга, сталкивавшиеся в панике немецкие танки. И только когда в люках наших машин не осталось ни одной бомбы, когда из раскалившихся стволов пушек были выпущены по целям последние снаряды, взявший на себя командование группой командир звена Яшин приказал всем возвращаться на аэродром.

..."И вот теперь, - подумалось мне, - вторая на моих глазах "семерка"?.. Нет, не бывать этому!"

Перед тем как войти в облачность, я еще раз прикинул расстояние, разделявшее меня и преследовавшего моего ведомого немецкого истребителя. Прикинул и понял: успею. Какое-то время шел вслепую сквозь плотную белесую мглу. Я знал, что фашист, хотя его и нельзя сейчас разглядеть, вскоре окажется где-то подо мной.

Знал, что атака для врага окажется совершенно неожиданной.

И получилось именно так, как было задумано. Выйдя из облачности, я сразу обнаружил под собой самолет противника, тотчас перевел штурмовик в пикирование. Надо отдать должное немцу - среагировал почти мгновенно, сразу заложил глубокий вираж. И все же отвернуть в сторону ему не удалось - я полоснул его огненной трассой.

"Точка! - подумалось мне. - Семь да семь нынче не четырнадцать, а все сто девять!" Но радость моя оказалась преждевременной. "Мессершмитт-109" хотя и получил свое, но отделался все же легче, чем мне показалось в первые секунды.

Вражеский истребитель сумел выровняться и, дымя и снижаясь, все-таки уходил на запад. Самолет моего ведомого тоже куда-то пропал: небо, куда ни глянь, было пустынно, хоть шаром покати.

"Пора топать домой, - решил я. - Делать здесь явно больше нечего".

На аэродроме меня встретил техник Фетисов.

Когда он, осмотрев машину, обнаружил на правом крыле пару небольших свежих пробоин, я искренне изумился: выходит, зацепил меня фриц, зацепил, а я в горячке боя даже не заметил.

- С девятью прежними - всего, значит, будет одиннадцать дырок! - тяжело вздыхая, подбил итоги Фетисов. - И это за каких-то пару последних недель.

А дальше как будет?

- Не тяни душу! Не молоко в бидонах возим, воюем! нетерпеливо оборвал я. Ты мне лучше скажи, "седьмой" вернулся?

- Пока не слыхать. Хотя пора бы: горючка у него, как и у вас, вся кончилась, - утешил Фетисов.

- Может, на вынужденную где сел?, Фетисов?..

- Сами говорите: не молоко возим. А на войне как на войне, всякое может быть. Случаются, понятно, и вынужденные посадки.

- Ты мне обиды-то не строй! - обозлился было в ответ и я. - Тебя о живом человеке спрашивают, а ты мне в ответ что?

Ахинею какую-то несешь.

Фетисов ничего не сказал, понуро опустил голову и отошел в сторону. Всерьез сердиться на него было бы явно несправедливо. Все знали: за каждого летчика он переживал, будто за брата родного.

О судьбе "седьмого" выяснилось уже под вечер. Без вынужденной и в самом деле не обошлось. Но вынужденная, как говорится, дело десятое. Основное - в живых остался.

- Редкая, между прочим, штука, чтобы штурмовик на равных с истребителем сцепился, - заметил позже кто-то из летчиков, когда я рассказал о том, что случилось.

- Стрелок иной раз из своего ШКАСа зацепит - это бывает... А вот чтоб наш брат лично, чтоб из передних стволов!.. Такое не часто встречается. Под корень гада срубил или припугнул только, о загробном мире напомнил?

- Они загробного не боятся, их теперь куда больше этот мир настораживает, - шуткой откликнулся на замечание летчика Яшин, ставший после гибели Кучмы нашим комэском, - Жора, верно, немцу заплаты свои показал, те, что после вылетов ему Фетисов латает. Хотя зря: заплаты на фронте стоящего летчика только украшают. Подтверди, Фетисов!

Комэска, как и нас, полученные в бою пробоины никогда не смущали. Все мы искренне считали, что лучше Ила-2 во всем свете машину не сыщешь.

А уж о феноменальной живучести ее и говорить не приходится. Лишь бы мотор тянул - об остальном, уверял Яшин, можно не беспокоиться.

Комэск знал, что говорил. Как-то, возвращаясь с боевого задания, Яшин внезапно обнаружил в бомболюке оставшуюся каким-то чудом не использованную во время полета пятидесятикилограммовую фугасную бомбу. Тащить ее назад, к себе на аэродром, было не в его характере. Отделившись от своих, он вернулся за линию фронта и скинул фугас точно на батарею зениток противника, замеченную им еще по пути на аэродром. Батарею разнесло в клочья. Однако за секунду до этого одно из орудий почти в упор всадило в штурмовик Яшина двадцатимиллиметровый снаряд.

Как Яшин сумел дотянуть до аэродрома, так и осталось загадкой.

- На чем же ты, друг ситный, летел? - в изумлении ахнул один из прибежавших на взлетную полосу летчиков. - У тебя же половина крыла вырвана!

- Полкрыла вырвало, полтора осталось, - спокойно объявил Яшин, оглядев покалеченную машину. А затем убежденно добавил: Наш "горбатый", он все может!

"Горбатый", как нарекли летчики штурмовик Ил-2, мог если и не все, то очень многое. Это была действительно на редкость живучая машина. Казалось, ее без конца можно латать и штопать, а ей хоть бы что! Заправляй баки - и вновь летай на здоровье. Из каких только передряг не выручала она летчиков!..

Тимофей Лядский, с которым мне довелось воевать позже, однажды невольно продемонстрировал на своем "иле" такое, что все только руками развели.

Два звена, которые перед тем изрядно потрепали "фоккеры", заходили на посадку. Принимал их комиссар полка Сотников. Поначалу все шло как обычно. Машины, соблюдая порядок, приземлялись одна за другой. И вдруг "ил" Лядского, не обращая ни на что внимания, словно он над аэродромом один-одинешенек, пошел напролом на полосу. Сотников сперва даже онемел. Однако чувств своих высказать ему так и не пришлось. Вернее, одно сильное чувство уступило место другому, не менее сильному. Машина Лядского, пробежав по дорожке, встала... переломилась пополам. И хвост, и носовая часть самолета задрались к небу, а середина просела па грунт.

Лядский вылез живой, невредимый, но какой-то притихший. На белом как мел лице чернели ввалившиеся, измученные глаза.

- Думал...

над аэродромом... развалюсь... - растерянно сказал он, как-то странно отделяя друг от друга слова долгими паузами. - Вот и поспешил... малость...

Когда осмотрели самолет "поспешившего" Лядского, на нем обнаружили более двухсот пробоин. Это не считая искореженного стабилизатора и перебитых тросов управления рулями глубины! Дотянуть до своих и сесть на таком решете мог только тот, кто фанатично верил и в себя, и в свою машину.

-, брат! - изумленно объявил Сотников. - Не знаю, что и сказать! Самолет твой надо в утиль, а тебя самого - в музей!

- Зачем в утиль? - не согласился с комиссаром вездесущий Фетисов. - Мотор цел, а дырки я со своими техниками подштопаю. Глядишь, Лядский опять на нем летать будет.

Долетел же вот до аэродрома...

Все мы, летчики-штурмовики, одинаково высоко ценили замечательную машину конструктора Ильюшина. Не напрасно фашисты окрестили ее "черной смертью", а свои называли с почтительным уважением "летающим танком". Надежностью, в сравнении с другими боевыми машинами, штурмовик Ильюшина обладал поистине необыкновенной. II не только за счет бронированного фюзеляжа, но и благодаря великолепным аэродинамическим качествам. Единственными недостатками, которыми на первых порах можно было попрекнуть эту машину, являлись неважный бомбоприцел и отсутствие специально оборудованной кабины для воздушного стрелка, что было особенно неприятно, так как делало штурмовик беззащитным при нападении сзади.

С последним недостатком особенно трудно было мириться. Фашистские летчики безнаказанно заходили штурмовикам в хвост, расстреливая их с малых дистанций. Требовалось что-то срочно придумать. Не ожидая, когда конструкторы осуществят необходимую доработку машины, в полку стали искать выход из сложившегося положения. Сперва, чтобы хоть как-то защитить заднюю полусферу самолета, в люк позади кабины летчика стали сажать стрелка с пулеметом. Самодеятельно установленный ШКАС служил, конечно, кое-какой острасткой для немецких летчиков. Нарвавшись раз-другой на пулеметную очередь, они стали действовать не столь нагло. И все же снять проблему полностью не удавалось. Кустарно установленные ШКАСы не могли обеспечить штурмовикам надежную защиту.

Предпринимались и другие попытки.

Как-то в полк прибыл из Москвы инженер-оружейник. Он привез с собой специально сконструированные кассеты, куда закладывались гранаты, снабженные особыми, небольшого размера, парашютиками. Устройство это устанавливалось в хвостовой части фюзеляжа, откуда специальный тросик соединял его с кабиной летчика. В самой кабине укрепили над приборной доской зеркало, которое обеспечило летчику обзор задней полусферы. Замысел был прост: когда "мессер" или "фоккер" сядет штурмовику на хвост, пилот с помощью тумблера освободит от кассеты гранаты на парашютиках и те повиснут заслоном на пути вражеского истребителя.

В теории это выглядело неплохо. Но гранаты, зависшие в воздухе на своих парашютиках, сперва немцев настораживали и даже изумляли, но отнюдь не мешали им осуществлять боевой маневр и вести по штурмовикам огонь.

Требовались, словом, не полумеры, а принципиальное изменение конструкции самолета. И оно, как известно, нашло свое воплощение в жизнь, когда на фронт начали поступать с заводов новые, оборудованные специальной кабиной для воздушного стрелка двухместные вилы".

Но это произошло позже. А пока приходилось рассчитывать на собственные силы. На опыт и накопленное в боевых вылетах мастерство. И если группа была хорошо слетана, если летчики действовали обдуманно, возможностей избегать потерь в воздухе в общем-то хватало. Тем более что и впоследствии, когда с заводских конвейеров стали сходить новые двухместные "илы", разница в скорости между истребителем и штурмовиком по-прежнему оставалась в пределах двухсот километров.

Тут уж, как говорится, ничего не попишешь: штурмовик не истребитель, за счет скорости ему от "мессера" или "фоккера" никак не оторваться. И если воевать без выдумки, без инициативы или, проще говоря, хлопать в воздухе ушами, то никакой воздушный стрелок, пусть даже и в специально оборудованной для него второй кабине, тебя не спасет.

Нас, как уже говорилось, выручали опыт, слетанность, взаимовыручка, высокое летное мастерство. На прикрытие истребителей мы особенно не надеялись. Хорошо, конечно, когда они есть. Но чаще всего летать приходилось, рассчитывая только на себя да идущих рядом в боевом строю товарищей.

Летали нередко на таких высотах, что не то чтобы вражескому истребителю дать тебе снизу в хвост зайти - ладонь между землей и штурмовиком не просунешь! Ляжешь на землю, идешь на бреющем, а под тобой - два-три метра высоты. Под диаметр винта летали. Он у "ила" двести сорок сантиметров. Значит, грубо говоря, ниже полутора метров нельзя, лопастями пропеллера грунт начнешь рубить. А до двух метров, если очень приспичит, снижались.

Зато вражеским истребителям тут делать уже нечего. Им в таких случаях только материться на своем немецком языке оставалось отматерятся и отваливают восвояси.

Однажды под Грайвороном, в восьмидесяти километрах от Белгорода, когда мы, отбомбившись над целью, повернули н своему аэродрому, зажала нас пятерка "фоккеров".

Деваться некуда, легли всей группой на брюхо так, что, того и гляди, в тамошние черноземы врежешься. А под нами поля подсолнухов. Оранжевые подсолнухи, как раз в самом цвету... Идем на бреющем, а сзади нас желтый шлейф стелется - срезанные пропеллерами, сорванные воздушной струей лепестки. Немцы ослепли, не видно им, куда стрелять... Покрутились-покрутились да и плюнули. Так мы и ушли без потерь.

Но Грайворон - это было уже потом, осенью сорок третьего.

А тогда, в сорок втором, был Калининский фронт, были первые боевые вылеты. И еще была учеба суровая нора становления фронтового летчика.

... Война застала меня в Луганском летном училище - на "бомберах". Казалось бы, чего лучше: собирай чемодан - и на фронт! Но моего мнения, конечно, никто не спрашивал, и я получил назначение в разведывательный полк, где на дюжину летчиков приходились одна-две машины, а право на вылет чуть ли в лотерею не разыгрывали. Н Кругом черт знает что творится: фронт растянулся почти на три тысячи километров, немцы рвутся к Москве, а мне, молодому, здоровому парню, налетавшему к тому же около сотни часов в воздухе, приходилось торчать на полупустом аэродроме, ждать очереди!

Но приказы не обсуждают. Это-то я знал и в то время. Чего, к сожалению, не мог сказать о многих других, подчас куда более важных и серьезных вещах...

Война по-настоящему коснулась меня в Орше; коснулась и сразу же хуже кипятка ошпарила душу, перетряхнула в ней все сверху донизу.

28-я авиационная дивизия, в состав которой входил полк, куда я получил назначение, стояла в Бобруйске. А приехав в Оршу, я узнал, что Бобруйск прошлой ночью взят немцами: ехать дальше, следовательно, незачем. Поначалу меня это известие в какой-то мере ошеломило. Не надо забывать, что мне тогда едва исполнилось двадцать лет и я, естественно, на первых порах растерялся. Но затем мне пришла в голову обнадеживающая мысль: раз уж дивизия внезапно оказалась в пределах активных боевых действий, значит, любой ее полк мог рассчитывать на пополнение новыми самолетами. Я почувствовал, что война дохнула мне прямо в лицо и я окажусь в центре одного из ее водоворотов.

Случилось иначе. Дивизия получила приказ снова перебазироваться в тыл. Так я и менял вместе с ней один аэродром на другой вплоть до самой Медыни, где решено было отправить часть летчиков, в том числе и меня, на летные курсы, на переучивание. Но с войной все же довелось столкнуться впервые именно в Орше, хотя явилась она мне не в грохоте и огне сражений, а как бы со спины - тихо, буднично, просто.

На вокзале, где я узнал о захвате немцами Бобруйска, ожидали очередной эшелон с запада. Было жаркое, безветренное утро, без тележек мороженщиц и сатураторов газировщиц-на перроне среди узлов и чемоданов молча толпились беженцы: война уже успела научить многому, и прежде всего терпению.

Состав появился из-за станционных зданий почему-то с паровозом в хвосте. Платформы катили по рельсам тяжело, медленно: прежде на таких перевозили уголь или щебенку, сейчас же на них сидели и лежали люди - вчерашние жители Бобруйска. Многие были ранены... Па одной из платформ сидела молодая женщина в разодранной от плеча до лопаток вязаной кофте. Она сидела спиной по ходу движения поезда, прижимая обеими руками к груди окровавленного плюшевого мишку. Она не плакала, она напряженно, не мигая, смотрела назад - туда, откуда пришел состав. А платформы все так же тяжело и медленно катили по рельсам...

Через несколько секунд коротко звякнули буфера, и у обшарпанного, забитого беженцами оршанского вокзала остановился первый для меня эшелон из войны.

До этого мне казалось, что я знаю если не все, то очень многое о войне столько прочитано о ней книг, столько просмотрено фильмов. Но я забывал, что любое искусство - это всегда отбор, отбор событий, фактов, деталей. Войну же, чтобы ее понять, нужно увидеть в естественном хаосе и нагромождении составляющих ее элементов, увидеть не глазами писателя или режиссера, а непременно своими собственными. Пусть это будет не воздушный бой с вражескими истребителями, не рукопашная схватка в окопе, пусть это будет расстрелянный фашистами эшелон с мирными жителями из Бобруйска - все остальное, что называется войной, доскажет сердцу прозревшее вдруг воображение. Война потом может длиться годами, оборачиваться для тебя той или иной своей стороной, но главное - отвращение и ненависть к ней - понимаешь навсегда и сразу.

Вечером того же дня, когда я наконец разыскал передислоцировавшуюся из Бобруйска под Оршу часть, мне по-прежнему хотелось быстрее подняться в небо, чтобы бить врага. Но вместе с тем я уже понимал, что врага, навязавшего нам войну, надо бить умно, наверняка, а ради этого, если говорят - учись, значит, нужно учиться.

Учеба, к сожалению, затянулась на долгие месяцы...

Вначале я переучивался летать на бомбардировщиках ББ-22, затем на самолетах-разведчиках Пе-3, наконец пришел черед сесть за штурвал "летающего танка" - бронированного штурмовика Ил-2. Это было уже летом сорок второго...

Немцы тогда уже вышли на Волгу, вокруг Сталинграда завязывалось одно из решающих гигантских сражений.

Но ни результаты, которых от него ожидали, ни тем более сам; исход его, который уже вызревал в те грозные, полные крайней напряженности дни, нам, переучивающимся в тылу летчикам, не были, конечно, известны, а тревога, которую все мы переживали, только обостряла желание побыстрее разделаться с учебно-тренировочными полетами - да в бой!

И все же тот день, когда я с группой других летчиков получил назначение на Калининский фронт, наступил для меня как-то неожиданно. А вскоре случилось то, чему поначалу я просто отказывался верить и к чему потом долгое время не мог в глубине души привыкнуть. Явившись в пункт назначения, на один из фронтовых аэродромов в районе Осташкова, я услышал сразу и вместе те имена, которые впервые соединились еще в моих мальчишеских грезах - Каманин, Громов, Байдуков...

Только теперь речь шла не о мальчишеских грезах, теперь герои детства по воле случая вошли в мою реальную сиюминутную жизнь. Командующим 3-й воздушной армией был М. М. Громов, одним из ее корпусов командовал Н. П, Каманин, а дивизией, в которую входил мой полк, - Г. Ф. Байдуков. Три прославленных летчика страны, три Героя Советского Союза, получивших это почетное звание еще в мирные годы, три человека, имена которых я не уставал повторять мальчишкой, жизнь которых брал для себя за образец.

Каманин, Громов, Байдуков... Впервые я услышал о них от старшего брата Виктора, когда он работал инструктором в енакиевском осоавиахимовском аэроклубе.

Енакиево - небольшой, тихий в ту пору городок в Донбассе, где я родился и вырос. Сжатый со всех сторон крутыми отвалами терриконов, между которых лепились одноэтажные деревянные дома с палисадниками и крохотными садами, городок этот благодаря своему трудовому рабочему населению не желал отставать от времени и имел не только собственный аэроклуб, но и тщательно расчищенный, содержавшийся под надежным повседневным присмотром грунтовой аэродром, на взлетной полосе которого красовались в хорошую погоду два фанерных У-2 - мечта не только местных мальчишек, но и взрослых городских парней.

Заведовал всем этим хозяйством начальник аэроклуба, давний друг нашей семьи, Василий Алексеевич Зарывалов. От них, от Виктора и Василия Алексеевича, и повелись в доме нескончаемые разговоры о бочках и иммельманах, о подъемной силе крыла, об углах планирования, о встречных воздушных потоках - обо всем, словом, что так или иначе имело отношение к заманчивым тайнам покорения пятого океана. Они и заразили меня, пятнадцатилетнего пацана, неистребимой, на всю жизнь, страстью к авиации. Часами я мог слушать их рассказы о первых русских конструкторах Сикорском, Слесареве, Юрьеве, Григоровиче, которые еще до революции, в условиях отсталой царской России, сумели создать и построить самолеты, ничуть не уступавшие лучшим образцам более развитых в техническом отношении стран Запада.

Построенный, например, по проекту Сикорского в 1931 году тяжелый четырехмоторный бомбардировщик "Илья Муромец" не имел, по общему признанию специалистов, равного себе во всем мире. А "летающие лодки" Григоровича считались лучшими гидросамолетами, своего времени... Я жадно ловил имена русских летчиков - Уточкин, Ефимов, Попов, Нестеров, слава которых далеко выходила за пределы тогдашней России, впитывал, как губка, были, напоминавшие легенды, и легенды, похожие на были, связанные с их мужеством и летным мастерством.

Но оба моих наставника неплохо разбирались не только в истории авиации, не хуже они были осведомлены и о ее настоящем. Впрочем, авиацией в те годы бредили все. Над Военно-воздушными силами страны взял шефство комсомол, и одним из ведущих лозунгов того времени стал выдвинутый им призыв: "Комсомолец - на самолет!"

Что-что, а шефство это упрекнуть в формальном подходе к делу было бы трудно.

Комсомольцы стали едва ли не самыми рьяными пропагандистами освоения пятого океана, а уж самыми пылкими, самыми горячими сторонниками - наверняка! Молодость всегда там, где зарождается новое. И чем значительнее, чем грандиознее само начинание, тем выше, тем мощнее волна массового энтузиазма. Открывая серию агитационных рейсов, в которых принимали участие известные летчики, представители Военно-воздушных сил " гражданской авиации, комсомольцы, работники Осоавиахима, сотрудники прессы, в небо поднимались наши отечеств венные машины.

Один из таких воздушных кораблей нес на своем борту имя популярного всесоюзного журнала "Крокодил", другой представлял газету "Правда". В каждом городе их встречали цветами, многолюдными митингами: страна переживала становление отечественной авиации как всенародный праздник. Повсюду создавались аэроклубы, повсюду их пороги осаждала рвущаяся в небо молодежь...

Не отставал, разумеется, от жизни и наш енакиевский аэроклуб, и стоит ли говорить, что после рассказов брата и Зарывалова мысли мои постоянно в буквальном смысле витали в воздухе. В том самом воздухе, куда с летного поля Волынцевской горы поднимали свои У-2 члены енакиевского аэроклуба.

Стать таким же, как они, было моей самой заветной мечтой. Но попасть туда удалось не сразу - не позволял возраст.

Кроме того, клуб существовал на средства шахтеров, и записывали в него лишь тех, кто уже обладал какой-то профессией, рабочим стажем. Пришлось начинать с малого - с планеризма, точнее, со школьного кружка, где я вскоре приступил к исполнению обязанностей инструктора.

А время между тем неслось вскачь, опережая самые дерзкие замыслы и мечты. Каждый день приносил с собой что-нибудь новое, нередко ошеломляющее и потрясающее воображение.

Еще не смолкли последние отголоски челюскинской эпопеи, еще не сходили со страниц газет имена летчиков..

Ляпидевского, Н.. Каманина, М.. Водопьянова.. Молокова.. Леваневского, М. Т. Слепнева и.. Доронина, которым за беспримерную героическую работу, проявленную при спасении экипажа затонувшего в арктических льдах парохода "Челюскин", было первым присвоено звание Героя Советского Союза, а мир уже пережинал новую сенсацию беспосадочный перелет через Северный полюс в Америку чкаловского экипажа.

В.. Чкалов. Ф, Байдуков.. Беляков, М. М. Громов. Б. Юмашев.. Данилин.. Гризодубова, М. М. Раскова,. Д. Осипенко и многие другие прославленные авиаторы совершали героические перелеты, вписывая славные страницы в историю нашей Родины. Но дело, конечно, было не в самих рекордах. Эти полеты свидетельствовали о гораздо большем - в том, что в нашей стране создана мощная авиационная промышленность, опирающаяся на передовую научно-техническую и инженерно-конструкторскую мысль.

Хотя нас, молодежь, воодушевляли, подогревали наше и без того горячее желание овладеть, покорить, завоевать небесные просторы именно результаты героических перелетов, рекорды наших летчиков.

У меня в то время помимо школьного кружка много времени занимала работа в собственной мастерской. Помог мне в этом деле отец. Железнодорожник по профессии, к авиации он особого интереса никогда не питал, но к увлечению сыновей относился по-мужски уважительно. Оборудовал для наших работ сарай, не жалел денег и на инструменты, и на материал: ни один из соседских мальчишек не мог бы похвастать таким плотнично-столярным набором, какой купил мне отец, угробив на него всю получку и часть премии. Именно здесь, в этом сарае, и были собраны сначала простенькие модели, а затем и настоящие планеры...

А вскоре состоялся тот разговор, который стал поворотной вехой в моей судьбе. Сперва я решил поговорить начистоту с братом. Учеба в школе у меня в последнее время не клеилась: не тем голова была занята. Подумал, что Виктор меня поймет.

Так и вышло. Старший брат целиком оправдал возлагаемые на него надежды. Уговаривать или переубеждать его мне не пришлось. Наоборот, он сам охотно пошел мне навстречу.

- Считаю, что выбор правильный, - внимательно выслушав меня, сказал Виктор. - Но только учти: самолет не увлечение, не личная прихоть или там склонность души.

Научиться летать - нынче этого мало. Стать необходимым авиации - вот в чем вопрос. А стать ей необходимым нужно, без этого нечего и огород городить. Небо - это на всю жизнь.

- А со школой как? - нерешительно задал я самый сложный и жгучий вопрос. На то и на другое просто времени не хватит.

- Придется пока бросить, - твердо отрезал Виктор. - Кончишь десятилетку позже. Считай, что десятилетка - это твой личный долг, который обязан со временем возвратить. Без образования в авиации делать нечего.

Виктор помолчал, почесал в затылке и наконец спросил!

- С отцом мне поговорить или сам скажешь?

- Сам! - твердо сказал я.

Отец возражать не стал.

Видно, давно предвидел подобный оборот дела. Спросил только:

- На завод пойдешь?

- Ясно, батя! На металлургический. - радостно кивнул я.

- Ну понятно, ваши ведь аэроклубовские почти все оттуда. А учебники школьные все же не сдавай, сбереги.

С того дня началась для меня новая жизнь. Легче не стало. На заводе бить баклуши было не принято. Пришел - вкалывай. Да я легкой жизни и не искал. Работал с азартом, на совесть, хотя и уставал на первых порах здорово - только что с ног не валился.

И вот в аэроклубе меня зачислили в самолетную группу. Теорию пришлось осваивать заново. Школьные учебники по совету отца я спрятал ненадежнее, аккуратно перевязав их ремешком, и засел за книжки со схемами авиационных двигателей, с рисунками лонжеронов, нервюр, с таблицами полетных расчетов.

Научиться предстояло многому.

Прошло несколько месяцев. Работа на заводе пришлась по душе, да и па жизнь я привыкал смотреть по-иному - шире, требовательнее. Навыки, которые постепенно накапливал у себя в цехе, пришлись к месту и на Волынцевской горе. Разобрать и собрать авиационный мотор было теперь для меня плевым делом. Отвертка или гаечный ключ будто прикипали к рукам: все спорилось, каждое движение выходило ловким и точным. Давала себя знать и отцовская мастерская в сарае. Кое-кто из ребят даже начал завидовать. Правда, зависть была хорошая, такой зависти не пристало стыдиться.

Я охотно показывал сверстникам все, чему успел научиться сам, делился с друзьями своими нехитрыми производственными "секретами".

Жизнь шла не легко, но зато интересно. Даже в кино сходить некогда было. Да, честно говоря, не очень и хотелось. Впечатлений и так хоть отбавляй! А когда в аэроклуб поступили наконец новые самолеты, я и вовсе готов был там ночевать. Жаль было каждой упущенной минуты. И хотя до дома от летного поля рукой подать, но я, чтобы не тратить зря времени на обеды и ужины, все чаще завертывал с собой в узелок ломоть хлеба с куском сала или печеной картошкой.

Мать в конце концов пожаловалась Зарывалову.

- Ты что, герой, совсем, говорят, от дома отбился? Так у нас с тобой не пойдет! - сказал тот, - Вон ты какой тощий! Смотри, комиссия забракует.

- Какая комиссия? - удивился я.

А такая, которая в Луганскую летную школу отбирать курсантов из вашего брата будет. Ты что думал, раз Осоавиахим, значит, это так, для забавы? Походил в аэроклуб, полетал себе в удовольствие - и все, точка? Нет, брат, Осоавиахим - это главная кузница летных кадров!

- Да я же и не летал ни разу! - опешил от неожиданности я.

- Ничего, полетишь еще. Завтра и полетишь, так что готовься, - сообщил Зарывалов.-Или, считаешь, рано еще?

- Да что вы, Василий Алексеевич!.. Да я...

Да у меня...

- Ну вот и договорились, - делая вид, что не замечает моей радости, дружески сказал Зарывалов. - А обедать все-таки домой ходи. Забракуют!

Я в тот раз? так и не успел расспросить про набор в летную школу. Все заслонила мысль о предстоящем полете.

Первый полет! Кто не мечтал о нем, кто не ждал его с замиранием сердца и перехватившим от волнения дыханием! А вдруг передумают, вдруг отложат? Мало ли что может случиться. Ненастье зарядит или инструктор к чему-нибудь придерется.

Весь день ходил сам не свой. Из рук все валилось. Что делалось вокруг, не замечал, на оклики не отзывался. Лишь одна мысль стучала набатом в голове: "Завтра! Завтра полечу!"

Наконец Виктор, наблюдавший исподволь за мной, не выдержал и отвел меня в сторону:

- Ты что, будто тень загробная, ходишь? Не оробел, случаем, малость?

- Боюсь, - едва слышно признался я. - Боюсь, вдруг завтрашний полет отменят.

- А с чего бы это его отменять! - успокоил Виктор.- С теорией да и со всем прочим у тебя полный порядок. Сам не раз проверял. Вот разве что ты и к завтрашнему дню не очухаешься, живых людей, как сейчас, узнавать не будешь... Пойдем-ка лучше домой ужинать.

Выспаться тебе как следует надо.

Но спалось нам обоим в ту ночь плохо. И Виктор беспокоился. А я и вовсе всю ночь проворочался с боку на бок, заснув лишь под утро. Приснилось, будто Зарывалов в последний момент передумал и запретил полет. "Нельзя тебе лететь, - говорил он. - Не понимаешь ты, парень, задач Осоавиахима. Осоавиахим - это кузница кадров! А ты что? Мать не слушаешься, дома не обедаешь... Забракует тебя комиссия!"

Проснулся я чуть свет. Сердце громко колотилось. Умывшись в сенях ледяной водой, вышел во двор и сразу успокоился. Небо было светлое, чистое - ни единого облачка. Летная погода.

- Летная!

Летная! - повторил я несколько раз вслух. И не удержался прошелся по двору колесом.

За этим несолидным занятием и захватила меня мать, вышедшая во двор наколоть щепок для самовара.

- Сегодня, значит? - спросила она.

- Сегодня! - сказал я, подходя к ней и беря у нее из рук топорик.

- Ты уж не забирайся в первый раз высоко, - тихо попросила она. - Ты уж как-нибудь к земле поближе...

- Не бойся, мама! - обнял я ее за плечи, - Не бойся. Я же не один, я с инструктором.

Наскоро позавтракав и не дожидаясь Виктора, я убежал на аэродром. Там в этот ранний воскресный час еще никого не было, но я как раз на это и рассчитывал. Мне хотелось побыть возле машины одному.

Старенький У-2, на котором предстояло через несколько часов сделать один-два круга над летным полем, был знаком мне вдоль и поперек, но виделся он сейчас не таким, как обычно. Что ни говори, одно дело готовить самолет для других, совсем иное лететь на нем самому!

Я с почтением оглядел обшарпанный, потрепанный фюзеляж, латаные-перелатаные перкалевые крылья, потрогал твердый, не податливый под рукой деревянный винт и полез в кабину. Здесь и застал меня появившийся вскоре Зарывалов. Едва заметив его коренастую, кряжистую фигуру, я спрыгнул на землю и, мигом очутившись возле начальника аэроклуба, с места в карьер зачастил:

- Василий Алексеевич, а когда комиссия приедет?

Кого отбирать будут? Сколько часов налета нужно? Заявление кому подавать?..

- Да погоди ты тарахтеть! Оглушил совсем! - улыбнулся Зарывалов. Отца-мать прежде спроси, а уж потом заявление... Школа военных летчиков - это, брат, профессия! И серьезная. С бухты-барахты такие дела не делаются.

- Отца уговорю. Виктор поможет. Лишь бы вы против не были.

- А я и не против! С чего ты взял? - сказал Зарывалов. [- [Только не скоро еще. Успеешь и часы нужные налетать, и обдумать все как следует. К нынешнему полету готов?

Не спал небось всю ночь. Глаза, как у кролика, красные.

- Спал! Еще как спал! - поспешил заверить я - Даже вас во сие видел. А глаза, это ведь от ветра...

- Да тишь же кругом, травинка не колыхнется! - расхохотался, не выдержав, Зарывалов. - Ну да ладно, все понятно. Давай-ка, товарищ Береговой, - в кабину! Вон твой инструктор идет.

Первый полет изумил меня не тем, что я увидел в небе, а тем, как выглядела оттуда земля. В небе, как мне показалось, и разглядывать было нечего беспредельная, неосязаемая пустота, только у самого горизонта паутинка перистых облаков.

Зато земля... Земля меня и восхитила, и ошарашила. Я и вообразить не мог, что она такая роскошная, такая незнакомо прекрасная. Изумрудный ковер лугов заворожил своей сказочной красотой. Зелень была настолько чистой и яркой, что казалась нарисованной художником на огромном, неоглядном холсте. Город был словно сложен из детских кубиков: красные черепичные крыши, зеленые квадраты садов.

И все же главное заключалось не в этом. Главным было само ощущение высоты, ощущение полета. Именно оно, ни с чем не сравнимое чувство необыкновенной свободы и простора, заставляло восторженно замирать сердце. От него сладко щемило в душе. Тело сделалось легким, почти невесомым, словно во сне.

Но сейчас все происходило в действительности.

Пальцы мои крепко охватили ручку управления, ноги лежали на педалях, и самолет послушно отзывался на каждое движение. Правда, поначалу не все ладно получалось. Но сзади сидел инструктор и незаметно подправлял мои огрехи. Делал это он, глядя куда-то в сторону, будто случайно. И от ощущения реальности "собственного" полета счастье, которое я тогда испытывал, переполняло мне душу до краев.

- Ну что, герой, может, хватит бензин жечь? - наконец сказал инструктор.

- А еще немного нельзя? - попросил я. - Один круг!

- Ладно, - усмехнулся инструктор. - Давай. Один круг можно.

И вновь все постороннее отдалилось, ушло из сознания. Вновь осталось только ощущение легкости и свободы.

И простора. И наслаждения от своей власти над всем этим...

Когда же колеса коснулись травы летного поля и машина, оседая, наливаясь тяжестью, плотно прижалась к посадочной дорожке и, быстро теряя скорость, покатилась в сторону ангаров, я вдруг почувствовал, что устал. Усталость навалилась сразу, будто только и поджидала этой секунды, но была она не в тягость, и ощущать ее было даже приятно. Я отер рукавом потный лоб и полез из кабины.

К самолету уже бежали люди. Подошли вместе с другими и Зарывалов с Виктором. Виктор только молча потрепал меня по плечу и сразу отошел в сторону.

- Молодец хлопец! - сказал инструктор. - Чувствует машину.

- Вот, а ты волновался! - подбодрил меня Зарывалов.- Дали, между прочим, и лишний, сверх положенного, круг., для таких дел горючки не жалко...

Я не знал, куда отвести глаза; лицо горело - никогда еще не хвалили меня вот так, на виду у всех. А ребята уже теребили, о чем-то расспрашивали, куда-то тащили за руки. Я только смущенно улыбался в ответ, страстно желая одного - убежать куда-нибудь, чтобы побыть наедине с собой, повторить в памяти все, что только что пережил.

Потом были еще полеты. И с инструктором, и без него. И всякий раз, когда я поднимался в небо, мною вновь овладевала радость, но с каждым новым вылетом она становилась все сдержаннее и строже. Прежде я только думал, что создан, чтобы стать летчиком, теперь я это знал. И знал твердо. Те неизгладимые, не передаваемые никакими словами впечатления от первого своего полета больше уже не возвращались, но я и не жалел об этом.

Я понимал, что такое случается с человеком один раз и остается с ним навсегда.

Время летело незаметно, и день, который с жадным нетерпением, а вместе с тем и затаенным страхом я ждал, наконец наступил. Из Луганска приехала обещанная Зарываловым комиссия.

Списки тех, кого в аэроклубе решили рекомендовать в качестве кандидатов в школу военлетчиков, были составлены заранее. Но я в них не попал. Сколько ни уговаривал Василия Алексеевича, сколько ни просил Виктора, не помогло. Ответ был один: "Молод".

Но при чем здесь молодость? Летал я не хуже других, а если верить инструктору - даже лучше. Это главное. Не мальчишка же в самом деле! Семнадцать лет уже стукнуло!

Надо будет - к самому председателю комиссии пойду!

Председатель комиссии был занят. Меня, распаленного несправедливостью, принял старший политрук Минаев. Выслушал он меня серьезно, помолчал немного, прикидывая что-то в уме, сказал:

- В одном ты, парень, пожалуй, прав. В том, что времени даром терять не желаешь. Жизнь, чем раньше начнешь, тем больше в ней добьешься. Ладно, считай, что уговорил! Тем более и Зарывалов о тебе просит. Но учти: окончательно свою правоту в воздухе доказать придется. Тут скидок тебе никаких не будет.

Скидок я и не просил. В себя верил. А Зарывалов, оказывается, себе на уме! На словах одно, а на деле... Видно, до поры обнадеживать не хотел.

Не знал, чем хлопоты его обернутся. Только бы не подвести его теперь, оправдать доверие. У меня даже дух перехватило от внезапно нахлынувшей и невысказанной пока благодарности.

Отборочные полеты начались на другой день, и с раннего утра я уже торчал на поле, переживая за ребят. Замечал наметанным глазом каждую оплошность, каждую малейшую ошибку при взлетах и посадках. Но чувство волнения за свою судьбу не проходило, как ни старался его подавить. Виктор, заметив, что происходит в моей душе, отослал меня наконец домой, пообещав зайти, когда придет очередь. Выходило, что и он тоже знал. Не иначе с Зарываловым обо всем заранее договорились.

И я вдруг как-то разом успокоился. Понял, что тревожиться, в общем-то, особенно нечего: ребята дело знают и постоять за себя сумеют.

Не зря большинство из них, как и я сам, дневали и ночевали в аэроклубе. Вон и у членов комиссии выражение лиц вполне даже одобрительное: по всему видно, считают, что парни подготовлены нормально. Прав Виктор: незачем нервы трепать. Но с аэродрома я так и не ушел. В такой день дома все равно не усидишь.

Когда же наконец наступил я мой черед, мне удалось взять себя в руки. Так случалось всегда. Едва доходило до дела, все тревоги и волнения тотчас позади - будто ножом отрежет. И это мне всегда здорово помогало.

Вот и тогда уверенно и спокойно занял я свое место в кабине самолета, привычно вырулил к стартовой черте, дождался разрешения на взлет...

Что было потом, я помнил плохо. И вовсе не из-за волнения. Хладнокровие и в последнюю минуту не изменило мне.

Просто я полностью отключился от окружающего, целиком слившись с машиной. И аэродром, и члены комиссии, и товарищи, переживающие сейчас за меня, так же как только что переживал за них я, - все это куда-то отступило. Осталось лишь небо и ощущение полета в нем и еще чувство своей безраздельной власти над машиной и раскинувшимся вокруг пространством.

Самолет был послушен мне, чутко отзываясь на каждое мое желание, подчиняясь каждому моему движению.

В общем, меня взяли. Взяли, несмотря па возраст, вопреки правилам. Взяли потому, как сказал тогда политрук Минаев, что мне делом удалось доказать свою правоту. А крепче доказательств, чем доказательства делом, на свете не бывает.

И вот Калининский фронт. "Теперь, - подумалось мне, когда, прибыв в полк, я лежал ночью без сна на жесткой койке, стараясь освободиться от внезапно нахлынувших воспоминаний юности, - настал мой черед по-настоящему доказать, что в выборе своем енакиевские инструкторы Осоавиахима не ошиблись".

Всего каких-то пять лет прошло с тех пор, как я впервые сел в кабину самолета. Но как много изменилось за это время! Тогда, на мирном аэродроме енакиевского аэроклуба, это был тихоходный учебно-тренировочный У-2, сейчас бронированный скоростной штурмовик; тогда такие имена, как Громов, Байдуков, Каманин, воспринимались сквозь призму недосягаемых идеалов юности, теперь это живые люди, под командованием которых завтра мне предстояло идти в бой.

"Как мало времени и как много перемен!" - на этой мысли я окончательно распрощался со ставшим вдруг бесконечно далеким прошлым и решительно натянул на голову шинель: к утру нужно было хорошенько выспаться.

Ведь завтрашний день должен был стать началом моей работы, той, к которой я готовился все эти шесть лет,

... Фронтовой аэродром живет вне графиков, вне каких бы то ни было, пусть даже самых жестких, распорядков дня и режимов. Здесь каждый человек на счету, каждая минута его времени зависит от внезапно и постоянно меняющихся ситуаций. Необходимость боевого вылета может возникнуть в любую минуту суток. А работы для наших "илов", как оказалось, было более чем достаточно: штурмовки фашистских аэродромов, обработка живой силы и техники противника на марше, уничтожение артиллерийских и зенитных позиций. Но постоянной и главной целью для нас долгое время оставались железная дорога Великие Луки - Ржев и район находящегося во вражеском тылу города Белый, откуда немцы питали Ржев техникой и людьми.

Боевого опыта в те дни у меня не было никакого, и в воздухе я чувствовал себя без должной уверенности - видишь только то, что перед самым носом. А впереди носа моего "ила" чаще всего ведущий. Он да стрелки на приборной доске - вот и все, из чего складывалась тогда моя видимость в воздухе. Конечно, когда пикируешь, видишь еще и цель. Но это когда тебя на нее выведут. Ориентироваться же во время полета самостоятельно я еще не мог; глянешь вниз, па землю, - будто зашифрована она. Сосед по звену и вражескую батарею заметит, и группу танков, укрывшуюся в перелеске, разглядит, а ты вроде бы ослеп глядишь и ни черта не видишь. Дело тут, конечно, не в остроте зрения; просто война не парад, на войне технику не демонстрируют, а стремятся спрятать, укрыть как можно тщательнее от посторонних глаз.

Ориентировка на местности с воздуха приходит с опытом, если, конечно, удастся успеть его накопить.

Судьба военного летчика в какой-то мере парадоксальна, во всяком случае, она плохо согласуется с законами статистики. Обычно доля риска возрастает пропорционально числу ситуаций, если человек раз от разу подвергает себя одной и той же опасности. У летчика это иначе. Чем больше на его счету боевых вылетов, тем больше шансов успешно увеличивать их число и впредь. Гибли чаще всего именно те, кто свои вылеты мог пересчитать по пальцам.

Конечно, есть еще везение, взаимовыручка в бою. Есть, наконец, личные качества, врожденный талант. Но все это в конечном счете только помогает накопить боевой опыт.

Мне повезло. В полку оказалось немало опытных воздушных бойцов. Они охотно делились с нашим братом, необстрелянными новичками, навыками боевого мастерства, умением ориентироваться в сложной, постоянно меняющейся обстановке.

На учебу, понятно, времени оставалось не много. Главное на войне - сама война. Все остальное неумолимо отодвигалось на второй план, независимо от того, каким бы оно ни казалось необходимым и важным.

Боевое задание на потом не отложишь...

Зато в периоды редкого на фронте затишья мы, молодые пилоты, стремились использовать каждую свободную минуту. Ни личного времени, ни сил жалеть никому и в голову не приходило. Особый упор делался на штурманской подготовке, на отработке прицельной стрельбы и бомбометания. Обычно для этого заранее выбиралось подходящее место в стороне от линии фронта, где строился специальный полигон, имитирующий ту или иную характерную цель. Делали все, разумеется, собственными силами. Техники и механики валили деревья, сколачивали щиты, раздобывали железные бочки с остатками солярки.

Из щитов собирали "тапки" и "автомашины", располагали их в виде колонн с вражеской техникой. С воздуха и не различишь: макет это или подлинная цель. А бочки с соляркой взрывались и полыхали в момент штурмовки столь убедительно, что не было нужды ни в каких пиротехниках. У молодых летчиков на таких учениях возникала полная иллюзия участия в боевых действиях. А результаты "налета", включая и удачные действия летчиков, и допущенные ими ошибки, можно было потом пощупать, что называется, собственными руками.

Большое значение придавалось и ориентировке на местности.

Загородное обозрение

Нередко случалось, что после боевого вылета штурмовикам приходилось возвращаться к себе на аэродром в одиночку. И далеко не всякий из молодых летчиков мог в подобных условиях уверенно найти дорогу назад. Опытные бойцы брали с собой молодежь в тренировочные полеты, учили их читать местность, примечать ориентиры на ней, находить путь домой визуально и по приборам. Сесть па вынужденную только из-за того, что кончилось горючее, пока блуждал в полете, отыскивая дорогу, справедливо считалось в эскадрильях если и не позором, так непростительной оплошностью, пятнающей репутацию летчика. Да и как иначе! Одно дело - потерять машину в бою, совсем другое - покалечить, а то и вовсе угробить ее в момент вынужденной посадки из-за собственного головотяпства.

Подобной беды многие из нас порой опасались куда больше, чем встречи с вражескими истребителями.

Словом, учились мы упорно. Учились каждую свободную минуту. Особенно хорошей школой для нас, молодежи, были систематические разборы боевых вылетов. На них обсуждались просчеты, допущенные ошибки, выявлялись упущенные возможности. Разборы эти проводились практически после каждого боевого вылета. Если вылет прошел успешно, разговор обычно был недолгим. В иных случаях разгорались целые дискуссии. Многое тут зависело от того, кто руководил обсуждением. Наш комэск, лейтенант Яшин, хорошо понимал, что только в откровенном обмене мнений, когда каждый говорит все, что думает, рождается истина, та живая польза делу, ради которой собрались люди.

И чем жарче спор, тем довольнее бывал Яшин.

-, Береговой! Что молчишь как пень? - начинал обычно комэск с кого-нибудь из нас. - Тебе что, сказать нечего?

- Жду, когда другие выскажутся.

- А они тебя ждут! Не тяни резину, выкладывай, что у тебя в печенках. Я же и без бинокля вижу, как у тебя на скулах желваки ходят. Чем недоволен?

- Группу рассыпали.

- Это мы и без тебя знаем. Ты лучше скажи, почему рассыпали?

- Ведущий слишком резко вошел в разворот, вот и рассыпали.

Ведущим группы между тем был сам Яшин. И те, кто недавно пришел в эскадрилью, настороженно ждали, что вот-вот наступит разнос. Но не таков был характер у нашего комэска. За свой престиж он не опасался. Он всегда стремился добиться ясности, взаимопонимания.

Именно в них видел он залог будущего успеха группы, а значит, и успеха собственного. Сила комэска - в силе каждого бойца его эскадрильи. Яшин это хорошо понимал. Поэтому, помолчав немного, вновь задавал вопрос:

- А если бы помягче войти в разворот, не рассыпали бы?

- Не рассыпали.

- Так... Не рассыпали бы... - согласно кивал головой Яшин. - А как крыльями я качнул, видел?

- Видел.

- А зенитную батарею врага за дальним пригорком тоже видел? Или только на слух, когда они нам вслед затявкали, ее месторасположение определил?

Да промедли я еще чуть-чуть с разворотом, так бы и напоролись всем косяком на их заслон... И не красней ты, как невеста на свадьбе! Я и сам эту чертову батарею слишком поздно засёк. А должен был раньше.

- Выходит, вы сознательно группу рассредоточили? Чтобы зенитчикам труднее было вести огонь? - высказал кто-то свою догадку.

- Черта с два! - жестко отрезал Яшин. - Крыльями я качнул или нет?

Покачать крыльями означало подать сигнал группе: внимание! Яшин перед своим внезапным для нас крутым разворотом предупредил: внимание, делай, как я! Мы же решили, что он напоминает: подходим к цели!

- Не в том беда, что не так поняли, - заключил в тот раз Яшин. - Беда в нашей неслетанности.

Ведомые должны чувствовать своего ведущего, как самих себя. Тогда бы и без сигнала в разворот все успели б войти.

Особенно ценил Яшин способность летчика самостоятельно думать, находить в сложной обстановке единственно верное решение. Эти качества он и стремился развивать в вас.

- Чужой опыт потому и чужой, что он еще твоим не стал, - любил повторять он. - И не станет, если мозгами шевелить не начнешь. Времени попросту не хватит. На войне оно большой дефицит...

Яшин, конечно, был прав. Судьбу летчика на фронте часто решала какая-нибудь секунда. Упусти ее - и винить, как говорится, некого будет. А значит, по выражению Яшина, учись шевелить мозгами, учись не просто копировать чужой опыт, а накапливать свой. Без него на войне нельзя.

Его-то, собственного опыта, как раз и не хватало.

И не мне одному многим. А от этого и дыр мы привозили с боевых заданий куда больше, чем летчики бывалые, успевшие, как говорится, понюхать пороху.

Техники самолетов на нас не обижались - как можно! За каждого они отчаянно переживали, волнуясь, ждали нашего возвращения и никогда не проявляли досады, в каком бы виде после боевого вылета пилот ни посадил свою машину. Работали они, можно сказать, круглосуточно. Днем обслуживали вылеты, а по ночам занимались ремонтом. Спали урывками, ели когда придется. Но и на усталость никто не жаловался, хотя порой только что с ног не валились.

Летчики, видя все это, платили им той же монетой - дружбой и уважением. У меня особенно теплые дружеские отношения сложились с техником самолета старшиной Я.

Фетисовым. Яков был постарше, но на фронте разница в возрасте сглаживалась самой обстановкой. Укрепляло нашу дружбу с Фетисовым и то, что мы давно знали друг друга - познакомились с ним еще в местечке под Куйбышевым, где я учился на "илах" летать, а Фетисов - обслуживать их и ремонтировать. И хотя с той поры а полугода не прошло, но нам казалось, что мы знаем друг друга чуть ли не сто лет. Человеком старшина был энергичным, никогда не унывающим, а специалист - ну просто мастер на все руки! Материальную часть штурмовика он знал как свои пять пальцев и про свое дело обычно говорил так:

- Для нас, фронтовых техников, ничего невозможного нет. Лишь бы "горбатый" до взлетно-посадочной полосы дотянул, а там пусть хоть весь рассыплется соберем!

И собирали. Иной раз закатывают самолет на стоянку-живого места на нем нет.

Прикроют для маскировки сосновыми ветками;, думаешь, так и стоять ему тут под ними до самого конца войны, а там, может, как наглядная память о ней кому-нибудь пригодится. Ночь-другая проходит, глядишь: красуется "ил" как ни в чем не бывало - только следы свежей краски и напоминают о том, каким изуродованным, каким искалеченным он совсем недавно был. А техники счастливыми ходят. А как же! Еще одну боевую машину в строй вернули.

Но от каждодневного перенапряжения, накапливающейся от недели к неделе свинцовой усталости порой было недалеко до беды. Однажды такая трагедия унесла сразу три жизни.

Техники Фетисов, Бойко, Мартынов и Барков работали, как повелось, ночью.

Дел было невпроворот. Летчики, как обычно, привезли после штурмовок с десяток новых дыр и пробоин. А в довершение ко всему на одной из машин понадобилось привести в порядок мотор, заменить поршневые кольца. Работали при свете карманных фонариков, прикрывая свет ладонями, чтобы не демаскировать аэродром. Часам к пяти утра, когда все уже валились от усталости с ног, с ремонтом вчерне закончили. Оставалось, правда, опробовать ремонтный, как принято говорить у техников, двигатель: самолету днем предстояли боевые вылеты. Но решили отложить до утра и передохнуть хотя бы пару часов. Спать улеглись прямо под самолетом, завернувшись в чехлы.

Фетисов под самолетом спать не захотел и залез, по обыкновению, в кабину моей машины, которую обслуживал. Залез и будто в колодец провалился: спал как камень. На рассвете техники выбрались из-под чехлов и вновь взялись за дело. Фетисова будить не стали - пожалели, совсем, дескать, мужик замотался. Да и работенка оставалась несложная. Запустили мотор, опробовали сперва на малых оборотах, затем на номинале - все в норме. Но когда дала максимальный газ, раздался взрыв. Л вслед за ним еще два!..

Фетисов выскочил из кабины и увидел бегущего к нему Баркова. Позади него факелом полыхал "ил". Барков упал, обе руки у него оказались перебитыми, но на руки он не обращал внимания,

- Живот, Яша! Живот... - простонал Барков. - Погляди, что там у меня.

Фетисов разорвал гимнастерку, взглянул и сразу понял, что глядеть дальше незачем.

Поднял Баркова на руки и понес... Но по аэродрому уже неслась санитарная машина. Сдав Баркова, с рук на руки санитарам, Фетисов бросился к пылавшему самолету. Там начали рваться снаряды. Неизвестно, чем бы кончилось дело, если бы мчавшегося сломя голову Фетисова не остановила пущенная кем-то вслед ему предупредительная ракета. Бежать было не к кому. Столб пламени на том месте, где стоял "ил", не оставлял никаких надежд: техники Бойко и Мартынов погибли сразу же, когда вслед за первым взрывом взорвались оба бензобака.

Фетисов стоял там, где его застала ракета, смотрел на бушующее пламя и, не скрывая слез, плакал.

- Хоть бы Барков выжил, - сказал он мне чуть позже, когда разбуженные взрывами летчики сбежались на летное поле. - Только не выжить ему...

Барков умер в тот же день.

Позже выяснилось, что по каким-то причинам взорвалась одна из бомб, подвешенных под центропланом. То ли от детонации, когда движок запустили на форсаж, то ли еще от чего... У погибших техников, один из которых допустил роковую оплошность, теперь не спросишь. Да и от самого "ила" осталась лишь груда головешек. Ясно было одно: работать на износ впредь больше нельзя. Надо что-то придумывать.

- А что здесь придумаешь? - огорченно развел руками Фетисов. - И наши стреляют, и по нашим фашисты лупят... Война, она и есть война.

- Не в одной войне дело, - возразил командир полка Ищенко. - Пикаев опять при посадке "ноги" у своего "ила" подломал. Да. и еще некоторые то и дело "козлят". Молодежь зеленая, а учить некогда.

Пикаев и его "козлы" стали для Ищенко притчей во языцах.

Над целью Женя Пикаев делал все, как надо, а при посадке, когда боевое задание было уже выполнено и волноваться вроде бы не из-за чего, терялся и чуть не всякий раз "козлил".

Наконец командиру полка это надоело. Он сам решил "поставить" Пикаеву правильную посадку. Выглядело это всегда одинаково.

Пикаев приближается к посадочному "Т", а Ищенко, с микрофоном в руке дает ему необходимые указания. Не рассчитывая, видимо, на одну силу слова, он старается пособить делу еще и жестами. В ход пускается все, вплоть до мимики лица.

- Так, Пикаев... Так... Хорошо, хорошо.,.

Моло...

Но последнее слово обрывается на половине. Пикаев, подойдя к "Т", ударяет машину о землю-и получается страшный "козел", Ищенко с багровым от негодования лицом трясет ему вслед кулаком и микрофоном. А Пикаев, в довершение ко всему, успел в конце посадочной полосы стянуть крылом самолета и соломенную крышу с сарая. Ищенко вновь подносит микрофон к губам - в эфир несутся несколько слов, ни одно из которых, сколько ни ищи, не найдешь в словарях. Летчики трясутся от смеха.

- Ну что тут можно придумать! - подливает масла в огонь стоящий рядом Фетисов.

- Опять правую "ногу" подломал. И ходить не надо - отсюда по состоянию сарая вижу...

- Да, здесь очков не требуется, - соглашается, успокаиваясь, Ищенко. Комполка у нас незлобив и отходчив. Он понимал, что в тылу спешат помочь фронту, потому и готовят летчиков ускоренным курсом.

Пикаев, кстати, стал вскоре одним из лучших в полку летчиков. На войне можешь не можешь, а опыт, не чужой, а именно свой, собственный, как не уставал повторять нам комэск Яшин, добывать было необходимо. Причем, чем скорей, тем лучше. Прав был Яшин: опыта не заменит ничто - ни самые дельные советы, ни самые дотошные наставления, ни самые подробные инструкции.

Слова комэска как-то сразу запали мне в душу, и эту немудреную в общем-то истину я усвоил довольно скоро.

Сыграл тут, как часто бывает, свою роль и случай. Точнее, один из тех нелепых, но трагических эпизодов, на которые так щедра и изобретательна война.

Летчик нашей дивизии лейтенант Панов, не дотянув после воздушного боя до аэродрома, решил совершить вынужденную посадку: продырявленная в нескольких местах машина едва держалась в воздухе. Внизу расстилался лес. Панов был грамотным летчиком - инструкции знал назубок. А они в подобных случаях предлагали рассматривать кроны деревьев как подстилающую поверхность, смягчающую за счет естественных упругих свойств удар при посадке, и садиться на них следовало, как на землю.

Но вот беда: инструкции-то эти составлялись еще до войны и, следовательно, обобщали опыт, накопленный в мирное время. Во фронтовых же условиях обстановка чаще всего складывалась вовсе не так, допустим, на учениях.

Панов этого, судя по всему, не учел. Он совершил посадку по инструкции и погиб. Его через несколько дней случайно обнаружили в кабине самолета. Ни ранений, ни травм у лейтенанта не оказалось: он погиб оттого, что слишком долго висел на ремнях вниз головой.

Сама-то инструкция здесь была ни при чем. То, что она рекомендовала, оказалось справедливым и на этот раз.

Самолет, войдя в соприкосновение с пружинящими верхушками сосен, погасил скорость и, обламывая своим весим сучья и ветви, провалился вниз почти до самой земли. Если не считать того, что машина перевернулась, никаких неприятностей не произошло: пожара не возникло, бензобаки не взорвались, летчик с помощью ремней избежал гибельного удара и даже не потерял сознания. Но дальше инструкция разошлась с жизнью. Обстоятельства сложились не так, как предполагали ее ы. Когда самолет застрял в нескольких метрах от земли среди толстых нижних сучьев, фонарь кабины заклинило, и без чужой помощи выбраться из него было невозможно. Инструкция не учла именно этого: во фронтовых условиях вовремя оказать помощь порой бывает просто-напросто некому. Участок леса, где сел Панов, оказался за линией фронта...

О смерти на фронте говорят мало. Но солдат свыкается не со смертью вообще, а со смертью в бою. Нелепая же смерть вызывает активный протест, выбивает из колеи.

Много толков ходило и вокруг гибели лейтенанта Панова. Мужественный, волевой человек, отличный летчик - и вдруг такой несуразный конец! Я слушал и вновь утверждался в мысли: нам, летчикам, мало уметь просто хорошо летать, надо уметь хорошо летать именно в боевой обстановке.

Вскоре после этой истории война решила проверить на прочность и меня самого.

Случилось это, когда на моем счету числилось уже более десятка боевых вылетов. В воздухе к тому времени я чувствовал себя гораздо увереннее. Видел перед собой не только ведущего, но и кое-что еще.

А главное, почти совсем исчезла неизбежная в первые дни скованность.

Объектом нашего внимания по-прежнему оставались вражеские эшелоны на железнодорожной магистрали Великие Луки - Ржев. Делая очередной заход на цель, я увидел состав, который хотя и продолжал двигаться вперед, но вагоны уже горели. Казалось, будто их крыши слегка припудрены мелом и ветер срывает с них этот мел длинными белыми струйками. Но это был не мел, а дым, который выбивался на ходу сквозь щели и пробоины от снарядов. Если среди грузов есть боеприпасы или горючее, то эшелону крышка. А если нет?.. Словом, чтобы наверняка поразить цель, нужно было вывести из строя паровоз.

Я сделал горку и вошел в пике.

Земля стремительно рванулась навстречу; казавшиеся до того игрушечными, вагоны быстро увеличивались в размерах. Стало видно, как из некоторых повалил густой черный дым, перемежаясь с языками ярко-рыжего на его фоне пламени.

А вот и паровоз. И как раз там, где надо, точно в перекрестии прицела, пора!..

Я взял ручку на себя и, выводя машину из пике, на какую-то долю секунды успел заметить, как из тендера, из паровозного котла, даже откуда-то аз-под колес - отовсюду брызнули в разные стороны острые струи воды и пара.

Набирая высоту, я знал, что эшелон пошел под откос. Можно было возвращаться домой, на базу.

Огляделся. В небе, кроме меня, - никого. Остальные штурмовики из моей группы, видимо, обходили железнодорожный узел с другой стороны.

Там, за станцией, клубилась огромная туча дыма, которая, растекаясь вправо и высоко вверх, застилала изрядный кусок горизонта гарью и копотью.

Прошло уже порядочно времени после того, как я перевел машину с набора высоты в горизонтальный полет. Вдруг самолет тряхнуло, и мотор сразу забарахлил. Взглянув на приборную доску, я сообразил, что где-то пробита система водяного охлаждения двигателя - вода ушла. Мотор тянул с каждой минутой хуже и хуже, обороты падали. В довершение всего начало падать давление масла. Машина проседала в воздухе, едва удерживаясь на курсе. Стало ясно, что вынужденной посадки не избежать.

Но садиться было некуда: подо мной, куда ни кинь, -сплошняком расстилался лес. Линию фронта, к счастью, я успел перевалить, но о том, чтобы дотянуть до ближайшего аэродрома, нечего было и мечтать.

Тут-то мне и вспомнилась вынужденная посадка лейтенанта Панова. И лес тот же самый, и ситуация та же. Как быть, куда садиться?..

Повторять чужую ошибку я не хотел. "На посадку зайду с края ближайшей опушки, и не поверху, а под основание леса", - быстро созрело решение, а глаза уже отыскивали подходящую прогалину. Сверху хорошо просматривались также и те участки, где лес был помоложе: деревья не так высоки, а стволы тоньше. "Основной удар о стволы придется на крылья. А упругий подлесок погасит скорость..." -решил я, выбрал участок, где реже стволы и гуще подлесок, взял ручку на себя...

И оказался на земле, В глазах потемнело. Когда сознание прояснилось, понял, что жив и, кажется, цел - ссадины и царапины, понятно, не в счет. Ремни выдержали, и я висел на них в кресле кабины, а кабина - это было почти все, что сохранилось от моего "ила". Крылья, хвост и все прочее остались где-то там, позади, па краю опушки. Лишь бронированный фюзеляж проскочил, как таран, между деревьев, оставляя на их стволах все то, что приняло на себя первый, основной, удар. С машиной, можно сказать, было покопчено.

Отстегнуть ремни оказалось делом нескольких секунд. Зато открыть фонарь удалось не сразу: фюзеляж здорово деформировало. Пока возился, в голове неотвязно стучала одна и та же ликующая мысль: все вышло так, как было задумано. Так, как задумано!

Возможно, это была лишь радость возвращения к жизни. А может, пробуждающееся чувство профессиональной гордости: выкарабкаться живым и невредимым из такой передряги - хоть у кого голова закружится. Но уйти от разбитой машины я смог не сразу. Долго еще сидел на каком-то замшелом пеньке, разглядывая обломки, заново переживая все случившееся.

А когда наконец волнение улеглось и мысли обрели прежнюю трезвость и ясность, мне пришло на ум, что опыт, настоящий, подлинный опыт - отнюдь не сумма механически накопленных навыков и знаний. Истинный опыт, на который только и можно полагаться, - это прежде всего то, что помогает раскрепостить в критическую минуту сознание, мозг. Высвободить всю его силу и энергию для молниеносного поиска единственно верного решения.

Нет и не может быть таких рекомендаций или инструкций, которые смогли бы вобрать в себя все разнообразие и изменчивость реальной действительности. Прав Яшин! К чужому уму нужно уметь прислушиваться, но жить чужим умом нельзя. Нельзя рабски следовать ничьим наставлениям, даже если они аккумулировали в себе опыт сотен и тысяч людей, к ним необходимо относиться критически, с поправками на каждую конкретную ситуацию.

Конечно, и знания, и навыки необходимы, именно они освобождают мысль от черновой работы, переключая все второстепенное на автоматизм рефлексов. Глупо, разумеется, пренебрегать и чужим опытом - он может упростить задачу, подсказать одно из приемлемых решений, но решать всякий раз приходится самому.

В деревне, куда я к вечеру выбрался, таща на себе парашют и ту часть оборудования, которую полагалось снять с потерпевшего аварию самолета, мне сказали, что до аэродрома далеко, а найти "лесной коридор" без проводника практически невозможно. Обычных, мол, дорог туда нет, а "коридор" без чужой помощи в лесу не разыщешь,

В молодости удивить человека либо очень легко, либо, наоборот, трудно. Иной раз его способен ошарашить самый ничтожный, вздорный пустяк, а в других обстоятельствах он склонен принимать за должное любое, даже самое неожиданное известие.

Мне в ту пору едва минуло двадцать, и упоминание о каком-то "лесном коридоре" не вызвало во мне особого интереса. Куда больше волновала иная проблема - как бы и где перекусить. Несколько часов блужданий по лесной глухомани, да вдобавок еще с тяжеленным грузом на спине, пробудили во мне волчий аппетит: когда молод, аппетит не пропадает ни от каких треволнений.

Деревня успела хлебнуть вражеской оккупации. Чуть не в каждой семье кого-нибудь недосчитывались, дома разорены и разграблены, скотина вырезана. Да что скотина! На всю деревню - ни одного петуха! А я еще чуть на обед не напросился.

- Иди-ка, парень, сюда, в избу! Тут потолкуем, - окликнул с ближнего крыльца бородатый дед.

И, как бы прочтя мои мысли, насмешливо добавил: Небось соскучилось брюхо-то в лесу? Ну ничего, шпрот нет, а печеной картохой накормим.

Вскоре в пустой от вещей передней комнате большой пятистенной избы вокруг чисто выскобленного дощатого стола собралось чуть ли не полдеревни. Натащили кто чего смог: картошку, вареную свеклу, миски с квашеной капустой и даже кринку неизвестно откуда взявшегося козьего молока. А пацаны, которые сопровождали меня от самой околицы, распространяя попутно по всей деревне весть о потерпевшем аварию летчике, умудрились где-то раздобыть добрую пригоршню махорки.

Я ел и чувствовал, как у меня горят уши. Умом я не знал за собой никакой вины: приказали учиться - учился, пришло время воевать - воюю.

Понимал я, разумеется, и другое - что войны без жертв и потерь не бывает, что отступление наших армий в той обстановке было неизбежно, И все же непонятный, необъяснимый стыд почему-то не отпускал меня, продолжая жечь щеки и уши.

- А ты, летун, понапрасну-то не серчай. Ты ешь-ка, ешь, - снова усмехнулся дед, второй раз угадав, что делается у меня в голове. - Немцы подбили или сам грохнулся?

- Немцы. Систему охлаждения продырявили. Еле-еле через линию фронта перетянул.

- Ну что ж, на войне это бывает... Багаж свой с собой возьмешь или здесь до поры схороним?

- Нельзя здесь. Не имею, отец, права.

- Коли так, тебе, конечно, виднее. Только вот до "лесного коридора" не рукой подать...

Я и на этот раз не догадался спросить, что за загадочный "коридор" объявился в здешних краях, заменив собой привычные человеку шоссейные или грунтовые дороги. Коридор так коридор-лишь бы побыстрее до аэродрома добраться.

Однако на аэродром я додал не скоро. Только к концу второго дня вместе с добровольными провожатыми выбрался из болотистой чащобы на дорогу, которая меня буквально ошеломила. Ее-то и именовали здесь почтительно и чуть ли не благоговейно - "лесной коридор". И, надо сказать, она того, бесспорно, заслуживала.

За последние два дня мне не раз доводилось слышать от своих спутников ходячую в здешних местах поговорку: бог, дескать, создал землю, а черт тверской край - лесную, заболоченную область. Не знаю, как насчет области, но что касается дороги, на которую мы наконец вышли, она от начала и до конца являлась делом не черта, а рук человеческих.

В глухом вековом лесу была вырублена на многие десятки километров узкая просека, верхушки деревьев над ней связали проволокой и веревками, водянистую болотистую почву покрыли уложенными поперек бревнами - получилась дорога, которой сверху не разыскать ни одному вражескому самолету-разведчику. По этому укрытому от чужих глаз зеленому туннелю, не подвергаясь риску бомбежки, день и ночь шли колонны автомашин.

Распрощавшись со своими новыми знакомыми, я остановил первый попутный грузовик и, забросив в кузов парашют, снятое с самолета оборудование, залез к водителю в кабину. Несмотря на то что солнце еще не зашло, в зеленом туннеле было сумрачно, если не сказать темно.

Едва грузовик тронулся, я почувствовал, будто кто-то решил вытряхнуть из меня душу: накат из бревен напоминал стиральную доску, на ребрах которой машину трясло так, словно она схватила где-то тропическую лихорадку.

Шофер, молодой парень с обсыпанным веснушками открытым лицом, покосился на меня и буркнул:

- Так вот и ездим! Да вы расслабьтесь, трясти меньше будет.

Но как я ни расслаблялся, как ни приноравливался к не прекращающейся ни на минуту чертовой тряске, через несколько часов почувствовал себя совершенно разбитым. Казалось, во мне не осталось живого места, которое бы не болело. А ведь по дороге двигались не только автоколонны с боеприпасами и военным снаряжением; часто встречались и крытые брезентовым верхом грузовики с тяжелоранеными.

И все-таки, несмотря ни на что, первоначальное чувство гордости и восхищения не покидало меня, наоборот, час от часу крепло, проникаясь сознанием грандиозности и значительности сделанного. Я отлично понимал, как необходима в прифронтовых условиях такая транспортная магистраль, которая бы смогла действовать бесперебойно и круглосуточно. Сколько же понадобилось терпения и тяжелого человеческого труда, чтобы проложить сквозь лесную глухомань и трясину эту дорогу-невидимку! Шофер рассказал мне, что немцы догадываются о се существовании, но найти, как ни бьются, не могут.

- И не найдут! - заверил я его. - Сам летчик: знаю.

До своего полка мне удалось добраться только на пятый, если считать с момента аварии, день. Меня уже и не ждали - думали, погиб. Один лишь штурман полка майор Гальченко не терял надежды. До него, оказывается, дошли слухи от пехотинцев с передовой, видевших, как какой-то "ил", дымя мотором, перевалил несколько дней назад через линию фронта. Точный день, однако, они назвать не смогли, но Гальченко все же воспрянул духом. И теперь не скрывал радости, что оказался прав. Хватив меня своей огромной ручищей по спине, Гальченко громогласно заявил, что лично он в моем возвращении нисколько не сомневался.

- Молодец, Жорка! Сердцем чуял: зря тебя отпевали. Вот ты и притопал. А как иначе! Раз сразу не гробанулся, значит, обязан выкарабкаться. Верно я говорю? Ну ладно, иди, сержант, отдохни малость. Заслужил!

Правда, отдохнуть в тот раз мне не удалось. Через полчаса меня разыскал все тот же Гальченко.

Рекомендуем использовать расширители грифа

Fat Gripz для тренировок с петлями.

Приобрести можно тут.

Спортивная индустрия в последние годы создает компактные, но эффективные тренажеры для развития разных групп мышц.

Большое внимание производители уделяют биомеханики упражнений, накопленному мировому опыту, заимствуют идеи у производителей медицинской и тяжелой промышленности. Так появились эластичные ленты для тренировок в фитнесе, тяжелой атлетике. Тренажер эффективен, не теряет формы и сопротивления при многократном растяжении.

Что такое резиновые ленты?

Резиновая лента для фитнеса – лента-тренажер на основе натурального латекса; снаряд равномерно распределяет нагрузку по всей длине и позволяет выполнять идеальные с точки зрения биомеханики упражнения. Тренировки с лентой вовлекают в работу глубокие мышцы и мышцы-стабилизаторы, в результате улучшается координация, общий тонус тела.

До недавних пор технология изготовления держалась под строгим секретом.

Она заключается в многослойном и накладном процессе, обеспечивает плавное и равномерное растягивание петель даже при огромных внешних нагрузках.

Краш-тесты показывают, что эластичные ленты практически не поддаются изнашиванию. Их растяжение происходит равномерно. Нагрузка в буквальном смысле рассеивается по всей поверхности, вследствие чего достигается хорошая эластичность. Прочность не вызывает сомнений. Известно, что они активно применяются не только в фитнесе, но и при тренинге пауэрлифтеров и тяжелоатлетов, где рабочие веса ужасают своим масштабом.

Эластичная лента отлично нагружает мышцы, ей невозможно нанести травму.

Отсутствие ручек не является недостатком: наоборот, расширяет перечень упражнений. Их число будет ограничено лишь фантазией. При занятиях пилатесом является одним из базовых спортивных снарядов.

ЭТО ИНТЕРЕСНО:

Эластичная резиновая лента для жима лежа Описано выполнения жима лежа с использованием эластичной резиновой ленты при тренинге груди

Особенности тренировки с резиновыми эластичными лентами Подробно описаны особенности тренировок с резиновым лентами при тренинге грудных мышц, уделено внимание как жиму лежа так и разведению гантелей

Эластичная резиновая лента для тренировки бицепса Основные ударные способы тренировки бицепса с использованием преимуществ эластичной резиновой ленты перед обычными тренажерами

Лучшие упражнения с эластичной лентой на низ тела Устраняем проблемные зоны, создаем пропорциональную, привлекательную фигуру.

Мужские и женские упражнения с лентой

Лучшие упражнения с эластичной лентой на верх тела Техника и фото лучших упражнений. Интересные нюансы, конкретные тренировочные схемы на верх тела

Как тренироваться с эластичной лентой Эластичная лента для похудения, силы, мышечной массы и выносливости — тренировочные программы, ценные рекомендации

Зачем нужны резиновые ленты?

Их функциональные возможности огромны. Кто-то использует их в качестве дополнительного отягощения, дабы дополнить упражнение необычным форматом нагрузки, ну а кто-то тренируется только с петлями, так как они позволяют выполнять уникальные по биомеханике упражнения благодаря постоянной силе натяжения.

Также в последнее время эластичные эспандеры активно используются для обучения классическим базовым упражнениям для торса: подтягиваниям и отжиманиям на брусьях.

Как известно, без данных движений невозможно нарастить приличные мышечные объемы. Подтягивания и отжимания на брусьях обладают уникальной биомеханикой. В процессе их выполнения задействуются практически все мышечные волокна торса, вследствие чего происходит серьезный гормональный всплеск, который и ведет к мышечному росту. Особенно данный факт проявляется при использовании дополнительных отягощений. Однако большинство атлетов не могут выполнить эти упражнения даже с собственным весом.

В такой ситуации возникает вопрос где купить эластичную ленту и использовать ее для обучения правильной технике.

Использование лент при подтягивании

Эластичность и постоянное, равномерное натяжение – важная особенность лент, позволяющая использовать их при занятиях на турниках. В зависимости от выбранной модели коэффициент натяжения будет варьироваться, равно как и помощь при выполнении подтягиваний.

Регулярные тренировки с такими лентами научат правильно подтягиваться с использованием не только бицепсов, но и мышц спины. Когда тренер или партнер толкает вас наверх, львиная доля нагрузки ложится на мышцы рук, а не на мускулатуру спины. В итоге обучение подтягиваниям становится неверным, через некоторое время утрачивается навык выполнения этого базового упражнения.

Резиновые ленты идеально вписываются в роль помощников при подтягиваниях.

Во многом именно благодаря этому факту они получили такое массовое распространение.

Отжимания на брусьях с лентами

В данном базовом упражнении ленты могут помочь аналогичным образом. Они закрепляются непосредственно на брусьях, что и позволяет использовать силу натяжения для облегчения общей нагрузки. Также эластичная лента позволяет сохранять равновесие в течение всего упражнения, что довольно сложно сделать новичкам.

При большой массе тела можно одновременно использовать несколько петель. Это снизит общую нагрузку и увеличит силу натяжения.

Обучение таким сложным базовым движениям должно происходить поэтапно, и резиновые ленты являются наиболее подходящим для этой цели аксессуаром.

Эластичные резиновые ленты для фитнеса

Ленты не всегда используются для облегчения нагрузки. Опытные спортсмены нашли для них и обратное применение – увеличение нагрузки. Спектр упражнений, которые могут быть утяжелены дополнительными лентами, крайне велик.

На данный момент спортивные эластичные ленты используются в качестве дополнительного отягощения в упражнениях, где сложно дать дополнительную нагрузку при помощи гантелей и блинов от штанги. Яркий пример – отжимания от пола. В прошлом спортсмены ставили отяжеляющие снаряды на спину, а сейчас активно применяют ленты, которые создают постепенное повышение нагрузки в концентрической фазе движения – при подъеме.

В то же время, такие аксессуары помогают выполнять негативное движение (опускание) подконтрольно и медленно, так как сила натяжения становится слабее с каждым сантиметром обратной траектории.

Резиновые ленты для тренировок

Эластичные ленты могут использоваться не только в профессиональном спорте, но и тренировках в домашних условиях. Они создают достаточную нагрузку, чтобы эффективно и без рисков травм прорабатывать большие группы мышц. На первоначальном уровне такой нагрузки будет более чем достаточно.

Кроме того, вы можете приобрести сразу несколько петель, чтобы увеличить силу натяжения и общую нагрузку. Многие тренируются дома из-за нехватки времени на посещение фитнес-центров. В этом случае снаряд может служить отличной заменой классическим отягощениям.

Особое преимущество таких аксессуаров – постоянная статическая нагрузка под любым углом. Стандартные гантели не могут использоваться для всех упражнений. Некоторые из них можно выполнить только с эластичными петлями. С помощью резиновых петель вы можете тренировать любой мышечный массив.

В нашем интернет магазине можно купить эластичные резиновые лента для профессиональных и любительских силовых тренировок и фитнеса.

Поможем подобрать снаряды по сопротивлению. При желании можно приобрести комплект лент с разным уровнем нагрузки, что позволит делать упражнения более вариативными.

Эластичная резиновая лента купить в Москве, Санкт-Петербурге (СПБ), Екатеринбурге и других городах России в интернет магазине со склада, быстрая доставка, отправка товара в день заказа, низкая цена!

Most Productive People: 6 Things They Do Every Day


Ever feel like you’re just not getting enough done?

Know how many days per week you’re actually productive?

About 3:

People work an average of 45 hours a week; they consider about 17 of those hours to be unproductive (U.S.: 45 hours a week; 16 hours are considered unproductive).

We could all be accomplishing a lot more - but then again, none of us wants to be a workaholic either.

It’d be great to get tons done and have work/life balance.

But how do we do that? I decided to get some answers.

And who better to ask than Tim Ferriss, author of the international bestseller, The 4-Hour Workweek?

(Tim’s blog is here and his podcast is here.)

Below are six tips Tim offered, the science behind why they work, and insight from the most productive people around.

1) Manage Your Mood

Most productivity systems act like we’re robots - they forget the enormous power of feelings .

If you start the day calm it’s easy to get the right things done and focus.

But when we wake up and the fray is already upon us - phone ringing, emails coming in, fire alarms going off - you spend the whole day reacting .

This means you’re not in the driver’s seat working on your priorities, you’re responding to what gets thrown at you, important or not.

Here’s Tim:

I try to have the first 80 to 90 minutes of my day vary as little as possible.

I think that a routine is necessary to feel in control and non-reactive, which reduces anxiety. It therefore also makes you more productive.

Research shows how you start the day has an enormous effect on productivity and you procrastinate more when you’re in a bad mood.

Studies demonstrate happiness increases productivity and makes you more successful.

As Shawn Achor describes in his book The Happiness Advantage:

…doctors put in a positive mood before making a diagnosis show almost three times more intelligence and creativity than doctors in a neutral state, and they make accurate diagnoses 19 percent faster.

Optimistic salespeople outsell their pessimistic counterparts by 56 percent. Students primed to feel happy before taking math achievement tests far outperform their neutral peers. It turns out that our brains are literally hardwired to perform at their best not when they are negative or even neutral, but when they are positive.

So think a little less about managing the work and a little more about managing your moods.

(For more on how to be happier, go here.)

So what’s the first step to managing your mood after you wake up?

2) Don’t Check Email In The Morning

To some people this is utter heresy.

Many can’t imagine not waking up and immediately checking email or social media feeds.

I’ve interviewed a number of very productive people and nobody said, «Spend more time with email.»

Why is checking email in the morning a cardinal sin? You’re setting yourself up to react .

An email comes in and suddenly you’re giving your best hours to someone else’s goals, not yours.

You’re not planning your day and prioritizing, you’re letting your objectives be hijacked by whoever randomly decides to enter your inbox.

Here’s Tim:

...whenever possible, do not check email for the first hour or two of the day.

It’s difficult for some people to imagine. «How can I do that? I need to check email to get the information I need to work on my most important one or two to-dos?»

You would be surprised how often that is not the case. You might need to get into your email to finish 100% of your most important to-dos. But can you get 80 or 90% done before you go into Gmail and have your rat brain explode with freak-out, dopamine excitement and cortisol panic? Yes.

Research shows email:

  1. Stresses you out.
  2. Can turn you into a jerk.
  3. Can be more addictive than alcohol and tobacco.
  4. And checking email frequently is the equivalent of dropping your IQ 10 points.

Is this really how you want to start your day?

(For more on how to avoid the email trap and spend time wisely go here.)

Great, so you know what not to do.

But a bigger question looms: what should you be doing?

3) Before You Try To Do It Faster, Ask Whether It Should Be Done At All

Everyone asks, «Why is it so impossible to get everything done?» But the answer is stunningly easy:

You’re doing too many things.

Want to be more productive? Don’t ask how to make something more efficient until after you’ve asked «Do I need to do this at all?»

Here’s Tim:

Doing something well does not make it important. I think this is one of the most common problems with a lot of time-management or productivity advice; they focus on how to do things quickly.

The vast majority of things that people do quickly should not be done at all.

It’s funny that we complain we have so little time and then we prioritize like time is endless. Instead, do what is important... and not much else.

But is this true in the real world?

Research shows CEOs don’t get more done by blindly working more hours, they get more done when they follow careful plans:

Preliminary analysis from CEOs in India found that a firm’s sales increased as the CEO worked more hours. But more intriguingly, the correlation between CEO time use and output was driven entirely by hours spent in planned activities. Planning doesn’t have to mean that the hours are spent in meetings, though meetings with employees were correlated with higher sales; it’s just that CEO time is a limited and valuable resource, and planning how it should be allocated increases the chances that it’s spent in productive ways.

(For more ways to save time go here.)

Okay, you’ve cleared the decks.

Your head is serene, you’ve gotten the email monkey off your back and you know what you need to do.

Now we have to face one of the biggest problems of the modern era: how do you sit still and focus?

4) Focus Is Nothing More Than Eliminating Distractions

Ed Hallowell, former professor at Harvard Medical School and bestselling author of Driven to Distraction, says we have “culturally generated ADD.”

Has modern life permanently damaged our attention spans?

No. What you do have is more tantalizing, easily accessible, shiny things available to you 24/7 than any human being has ever had.

The answer is to lock yourself somewhere to make all the flashing, buzzing distractions go away.

Here’s Tim:

Focus is a function, first and foremost, of limiting the number of options you give yourself for procrastinating...

I think that focus is thought of as this magical ability. It’s not a magical ability. It’s put yourself in a padded room, with the problem that you need to work on, and shut the door. That’s it. The degree to which you can replicate that, and systematize it, is the extent to which you will have focus.

What’s the best way to sum up the research? How about this: Distractions make you stupid.

And a flood of studies show that the easiest and most powerful way to change your behavior is to change your environment.

Top CEOs are interrupted every 20 minutes. How do they get anything done?

By working from home in the morning for 90 minutes where no one can bother them:

They found that not one of the twelve executives was ever able to work uninterruptedly more than twenty minutes at a time—at least not in the office.

Only at home was there some chance of concentration. And the only one of the twelve who did not make important, long-range decisions “off the cuff,” and sandwiched in between unimportant but long telephone calls and “crisis” problems, was the executive who worked at home every morning for an hour and a half before coming to the office.

(For more on how to stop procrastinating go here.)

I know what some of you are thinking: I have other responsibilities. Meetings. My boss needs me. My spouse calls. I can’t just hide.

This is why you need a system.

5) Have A Personal System

I’ve spoken to a lot of insanely productive people. You know what none of them said?

«I don’t know how I get stuff done.

I just wing it and hope for the best.»

Not one. Your routines can be formal and scientific or personal and idiosyncratic - but either way, productive people have a routine.

Here’s Tim:

Defining routines and systems is more effective than relying on self-discipline. I think self-discipline is overrated.

Allowing yourself the option to do what you have not decided to do is disempowering and asking for failure. I encourage people to develop routines so that their decision-making is only applied to the most creative aspects of their work, or wherever their unique talent happens to lie.

Great systems work because they make things automatic, and don’t tax your very limited supply of willpower.

What do we see when we systematically study the great geniuses of all time?

Almost all had personal routines that worked for them.

(«Give and Take» author Adam Grant consistently writes in the mornings while Tim always writes at night.)

How do you start to develop your own personal system? Apply some «80/20» thinking:

  1. What handful of activities are responsible for the disproportionate number of your successes?
  2. What handful of activities absolutely crater your productivity?
  3. Rearrange your schedule to do more of #1 and to eliminate #2 as much as possible.

(For more on the routines geniuses use to be productive click here.)

So you’re all set to wake up tomorrow with a system and not be «reactive.» How do you make sure you follow through on this tomorrow?

It’s simple.

6) Define Your Goals The Night Before

Wake up knowing what is important before the day’s pseudo-emergencies come barging into your life and your inbox screams new commands.

Here’s Tim:

Define your one or two most important to-dos before dinner, the day before.

Bestselling author Dan Pinkgives similar advice:

Establish a closing ritual. Know when to stop working. Try to end each work day the same way, too. Straighten up your desk. Back up your computer.

Make a list of what you need to do tomorrow.

Research says you’re more likely to follow through if you’re specific and if you write your goals down.

Studies show this has a secondary benefit: writing down what you need to do tomorrow relieves anxiety and helps you enjoy your evening.

(For more information on setting and achieving goals click here.)

So how does this all come together?

Sum Up

Here are Tim’s 6 tips:

  1. Manage Your Mood
  2. Don’t Check Email in The Morning
  3. Before You Try To Do It Faster, Ask Whether It Should Be Done At All
  4. Focus Is Nothing More Than Eliminating Distractions
  5. Have A Personal System
  6. Define Your Goals The Night Before

The word «productivity» sounds like we’re talking about machines.

But the irony is that much of being truly good with time is about feelings .

How should you strive to feel when working? Busy, but not rushed. Research shows this is when people are happiest.

I couldn’t have written this without the help of Tim Ferriss and Adam Grant. Both volunteered their very valuable time.

Was that a waste on their part? They definitely won’t get those minutes back.

Helping others takes time but research shows it makes us feel like we have more time. And it makes us happier.

Once you are more productive, you’ll have a lot more hours to fill.

So why not use them to make others and yourself happier?

Join over 255,000 readers. Get a free weekly update via email here.

Related posts:

How To Get People To Like You: 7 Ways From An FBI Behavior Expert

New Neuroscience Reveals 4 Rituals That Will Make You Happy

New Harvard Research Reveals A Fun Way To Be More Successful

Google +


Tags:

Posted On: June 1,

Post Details

Вам может подойти