Сусталайф в Чесме

Sustalife (Сусталифе) для суставов в Чесме

Скидки:
2353 руб. −47%
Остаётся:
1 день
Всего на складе
11 шт.

Последняя покупка: 22.09.2018 - 2 минуты назад

Разом 12 человек просматривают данную страницу

4.60
127 отзыва   ≈1 ч. назад

Страна-производитель: Россия

Тара: комплекс

Количество: 10 капсул

Препарат из натуральных ингридиентов
Не является лекарственным средством

Товар сертифицирован

Доставка в регион : от 69 руб., уточнит оператор

Оплата: наличными/картой при получении



Средство для суставов

Главными симптомами проблем с суставами считаются сильные и порой просто невыносимые боли в коленях, локтях или спине, особенно во время ходьбы или при попытке сделать любое другое движение нижними и верхними конечностями. Быстро прекратить все страдания и навсегда забыть об этих адских муках, а также вернуть подвижность суставам можно с помощью уникального средства Сусталайф.

Данный препарат был разработан специально для устранения болезненных и неприятных ощущений и сильного дискомфорта при артрите или артрозе. К тому же, он не только быстро снимает сильные боли, но и активизирует регенеративные процессы в суставах, что обеспечивает восстановление их работоспособности.

Причем положительные результаты достигаются уже спустя сутки после первого приема чудодейственных капсул, а через неделю полностью устраняется воспаление и отечности.

Основные свойства

Препарат Sustalife рекомендуется принимать людям, страдающим остеохондрозом, артритом, артрозом и другими суставными патологиями. Также его необходимо использовать в качестве профилактического средства профессиональным спортсменам, для ускорения реабилитации после перенесенных травм. Регулярное употребление средства позволяет:

  • затормозить процесс разрушения суставов;
  • устранить сильные боли;
  • запустить процесс регенерации хрящей;
  • активизировать кровоснабжение проблемных зон и улучшить снабжение суставных соединений питательными компонентами и кислородом;
  • вывести из организма токсичные вещества и соли;
  • купировать воспаления в суставах;
  • предотвратить дальнейшее развитие суставной патологии.

Состав препарата

В капсулах Сусталайф для суставов содержатся натуральные и природные вытяжки из:

  • лососевой молоки – снимает воспаления, обеспечивает полную нормализацию метаболических процессов и стимулирует кровоснабжение пораженных суставов;
  • морских моллюсков – способствуют восстановлению функционирования суставных соединений;
  • грецких орехов – купируют воспалительные процессы, стимулируют выработку суставной смазки, устраняют болевые ощущения и неприятный хруст при движениях;
  • пантов алтайского марала – обеспечивают насыщение суставов полезными микроэлементами и веществами;
  • Гинкго Билоба – устраняет отечности и ускоряет регенерацию хрящей.

Отзывы специалистов

По утверждению врача-ревматолога Дмитрия Заборского, он уже несколько лет рекомендует Сусталайф пациентам, страдающим на артроз и артрит.

Врач отмечает, что главными преимуществами этих капсул являются высокая скорость и эффективность лечения практически всех заболеваний суставов. К тому же, препарат прошел тестирование в клинических условиях и обладает международными сертификатами качества.

Инструкция по применению

Для лечения суставных патологий следует принимать по 1 капсуле ежедневно за 30 минут до еды. Причем перед употреблением, капсулу необходимо вскрыть, а после запить большим количеством жидкости. Следует заметить, что после раскрытия капсулы, ее необходимо выпить в течение 5 минут.

Рекомендуемая продолжительность терапевтического курса составляет 30–50 дней.

Противопоказания

Категорически запрещено употреблять препарат женщинам во время беременности и грудного кормления, а также в случае повышенной чувствительности к отдельным элементам в его составе.

Во избежание негативных последствий и аллергических реакций, перед началом курса лечения необходимо проконсультироваться у медицинского специалиста.

Нас часто спрашивают, где можно заказать средство Сусталайф в Чесме и сколько стоит препарат? Его стоимость, а также о том, кто производитель и какова инструкция по применению - ответы на эти вопросы можно найти на нашем сайте. Мы подробно написали про самое эффективное средство, которое лучше справится с проблемой, а также какими лекарствами лечить разные стадии проблемы. Какая мазь самая действенная, какой крем помогает для профилактики - всё это читайте в наших статьях, а оригинальные препараты можно заказать через интернет-аптеку.

Отзывы

Аноним

Хотелось бы рассказать о своей первой попытке обслуживания в этой онлайн аптеке.

Пытаться найти подходящее лекарственное средство мне пришлось весьма долго. Рецепты наших лекарей не срабатывали: никакого прогресса в лечении не было заметно. По рекомендации коллег было решено заказать описываемый продукт. Это оказалась замечательная идея. С помощью купленного лекарства терзавшая меня проблема была решена. Кроме этого, мне очень понравилось качество сервиса в этой интернет-аптеке.

Демократичная ценовая политика – её ключевое достоинство. Здесь представлены препараты по ценам от фабрик-изготовителей. Мое средство в розничных аптеках совсем большая редкость. На других ресурсах оно встречается, однако намного по более высокой цене, и возможно, подделка. Здесь же волноваться об эффективности лекарственных средств не нужно: абсолютно все медикаменты имеют сертификат.

Чтобы избавиться от неуверенности в подлинности, можно попросить выслать подтверждающие документы по электронке.

Регистрационная информация не требуется: никаких данных о себе, кроме телефона указывать не надо. Прошло всего четверть часа, и из аптеки позвонили. Оператор уточнил подробности покупки, дал разъяснения на все мои вопросы. Метод оплаты оказался очень важен для меня. Согласно моим пожеланиям, менеджер записал в заказ необходимые отметки. Доставка долгожданного товара оказалась рекордно быстрой. Посыльный приехал в назначенный час и вручил пакет мне в руки. Упаковка достойна высоких похвал. Симпатичная коробка, непрозрачная пленка, которая нигде не просвечивает – лекарство на месте и в полной сохранности.

Удачно сделали, что по упаковке невозможно догадаться о содержимом посылки.

От таких покупок сплошная выгода! В аптеке продается то, чего нет нигде, расценки более чем доступные, а обслуживание вежливое и профессиональное. Если возникают сложности с выбором, разговор с оператором – лучший способ их разрешить. Уже почти месяц я пью заказанное лекарственное средство, и препарат помогает мне. В ассортименте интернет-аптеки есть еще несколько нужных мне препаратов, поэтому планирую заказать теперь одновременно 2–3 наименования. Рекомендую всем этот удобный и практичный ресурс.

Все отлично

В этой аптеке в г. Чесме Купить Сусталайф не составит труда за считанные минуты, нужно только оформить заказ. Оператор онлайн-аптеки сразу свяжется, как будет оформлен заказ, раскажет о предпочтенном вами лекарстве. Доставят заказ оперативно, а главное, без денег и удобным способом (при этом предоплаты нет, можно оплатить при вручении).

Плюсы: невысокие расценки и неизменные, без обмана, интересные акции, хорошие скидки, доступные промокоды, отличный кэшбэк, а также отличный ресурс и несложная регистрация.

Настало время и мне написать о пополнении домашней аптечки в замечательной интернет-аптеке. Я далеко не первый раз обслуживаюсь на сайте, а значит, сложившееся впечатление о нем абсолютно объективно.

Мой стаж покупок – уже шесть заказов. При этом все разы оказались благополучными.

Назову ключевые достоинства. Удобство оформления. Я люблю, когда реализация чего-то не вызывает никаких трудностей. Возможность обходиться без регистрационной волокиты существенно убыстряет оформление покупки. Всего лишь нужно указать свой телефонный номер для звонка менеджера аптеки.

Цена. Этот момент, наверное, стоило назвать первым. Для многих покупателей это выступает одним из первостепенных критериев. Покупать через интернет в наши дни рентабельнее, нежели в обычных местах. Ведь стоимость на сайтах выгоднее порой в два раза. Ценовая политика данной web-аптеки яркий этому пример. Конечно, есть возможность поездить по городу и разыскать вариант на десять рублей дешевле, чем в большинстве аптечных заведений.

Но зачем? Заказать на сайте гораздо быстрее и удобнее.

Далее. Ассортимент товаров выше всяких похвал. Не секрет, что в обычных аптечных точках, к сожалению, не всегда удается купить то, что необходимо. Зато здесь всегда найдешь то, что необходимо, плюс к этому и цены привлекательные. Тем более, покупку можно сделать, не вставая с дивана или прямо на работе.

Конечно, ни одному человеку не нужно болеть. Однако если уж это приключится, будьте в курсе, где есть действенные и недорогие лекарственные средства.

Седьмой патрон (fb2)

- Седьмой патрон (и. с.) 2320K, 112 с.(скачать fb2) - Иван Дмитриевич Полуянов

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Иван Полуянов Седьмой патрон Повесть

«Но все эти воображаемые приключения оказались пустяками в сравнении с теми странными и трагичесими приключениями, которые произошли на самом деле».

Р.

Л. СТИВЕНСОН.

«Остров сокровищ».

Рисунки Н. Мооса

Пираты на Хабарке

Вспоминаются давние-давние времена, и вижу я наш домик в Кузнечихе, себя вижу — самонравного юнца, который верил, как в сказку верят, «Острову сокровищ», не расставался с карбасом, тосковал по приключениям и мечтал об «Испаньоле». Слышу пароходные гудки из тумана, скрежет днища баржи о камни. Чудится мне запах росы с утреннего луга, жучок, карабкающийся по стеблю. И выстрелы, выстрелы. Россыпь гильз на палубе, темный зев трюма и беззвучный, оглушительный вопль, исторгнутый окровавленным ртом:

— Золото-о-о!..

Я ли забуду свой карбас, лодку стойкую, поморскую?

Бывало, хочешь — иди на веслах. Нет — поставь парус, вторя тебе, запоет под килем вода.

Плыть бы, — грезилось мне тогда, — плыть и очутиться там, где от пальм зелены города, в океанскую синь безбрежную таращатся с крепостных стен жерла медных пушек, в тавернах кутит матросня, попугай Флинт надрывается с плеча Джона Сильвера:

— Пиастры! Пиастры! Пиастры!

О, думал я, мне бы «Испаньолу», уж взял бы верный курс и дал бомбардирам точный прицел! По особнякам в кустах сирени, по парадным, куда мне ходу нет, — свищи, каленое ядро. Круши их всех!

Но, синь безбрежная, что ты мне, коль у моря живу и на море никак не выберусь?

На шестнадцатый год перевалило, шутка ли, только никак в море не попаду: себя испытать. Хоть бы карбаса не было, так ведь есть… есть!

Да, с карбаса и началось то, отчего я раньше Белого моря на Черное угодил. С карбаса и Хабарки. Вот как это было.


Пришли на Хабарку мы втроем, на веслах: я и Катерина с Нюшкой.

У барыни Кате достается. Крутится сестренка с утра до ночи, присесть недосуг: «Катюша, подай… Принеси! Не то, подай это! Вымой… протри!»

Пристроена Катя, и то хорошо. Безработица, лесозаводы наполовину стоят, и одна за другой закрываются в городе фирмы, компании, акционерные общества.

Разруха, развал.

Хвосты очередей у лавок. По карточкам выдают овсом, а на лесопилках идет запись добровольцев в армию…

Может быть, так только у нас — в Архангельске? Где-то буря бушует, а сюда, на край земли, выносит всякий хлам, никчемный мусор? Не знаю. Не могу дать толку. Но что именно нашей семье, Едемеким, солоно перемены достаются, уж определенно так.

Была февральская революция: «Александру Федоровичу Керенскому — ура!», «Война до победного конца!» Наша Агния училась на курсах акушерок, пришлось бросить: все вздорожало разом, не в силах стало сводить концы с концами, ушла старшая сестра работать на телеграф.

А нынче Катя попала в услужение к вдове-офицерше.

Вот тебе и «Мир хижинам, война дворцам!..» Стоят они, дворцы-то. Особняки господ управляющих, бывших чиновников никуда не делись, цела в Архангельске и Немецкая Слобода. Что ей революция, голод, невзгоды? Пайки, урезанные от недели к неделе, митинги, где ораторы взывают крепить Советы, запись в добровольцы — все для Соломбалы и Маймаксы, для Кузнечихи да Цигломени, для Исакогорки с Бакарицей…

На Хабарку я сестер сманил. От города подальше и все такое. День, да наш! Наш день, наш, коли лодка на ходу и есть на острове Хабарка залив уединенный с притокой-копанкой, с немятой травой на лужайках.

Купались, загорали.

Жара сморила. Катя после обеда прилегла. Нюшка, коза-егоза, к ней под бочок устроилась.

Ну, зной!, духота! Даже у воды спасу нет.

Грудились, помню, пышные облака, красноватые, будто раскаленные.

Сизой дымкой был размыт противоположный берег, и одиноко проступал сквозь марево, золотой точкой отсвечивал купол какой-то соломбальской церквушки.

Сеть, что ли, потрясти, продольники смотать? Время к вечеру. Мама ждет, наверное, и беспокоится.

Столкнув лодку в воду, я подъехал к первому продольнику, обозначенному шестом. Шепнул: «Ловись, рыбка большая и маленькая!» и принялся выбирать шнур.

Окунье мелкое, сорожонки-плотички. Не густо.

Второй перемет-продольник дал знать о добыче рывками крученого шнура. Крючки тут наживлены сорогой, разрезанной на дольки. И я снял две щуки и большеротого окуня. В корзине рыбы прибавилось, и сразу настроение поднялось.

Если унесет Катюша щучонка барыне, может, чем съестным разживемся? Известно, у богачей кладовые от добра ломятся — ешь, не хочу.

Сеть поставлена на хорошей глубине, в траву возле устья протоки.

Поплавки утоплены. Кажись, есть…

Во рту пересыхало, бледнел я и дрожал, взявшись за бечеву, мягко подтягивая сеть к борту карбаса.

В зеленовато-коричневой глубине блеснуло, грузно колыхнулось и спалило мои глаза золотое сверканье. Сеть заходила ходуном, вырываясь из рук упругими живыми толчками.

Я не на карбасе дряхлом, — подо мною палуба «Испаньолы», окутанная пороховым дымом.

«Да сбудутся мечты Сереги Едемского!» — едва унимаю я рвущийся из глотки крик и бросаю скользких рыбин в корзину, как швырял бы слитки золота в сундук.

Прибоем и волнами бревно прикачало в залив. Громадная, в коре, как в броне, сосна, где ты стояла — на Ваге, на Сухове? Стояла, бор-беломышник украшала…

— На абордаж! — шепчу я. — Вперед, джентльмены!

Увесистый якорек-«кошка», на лету размотав трос, впивается в мокрую древесину.

— Сережа, схожу погуляю? — просилась Нюшка.

Я рывками укладывал сеть. Был не в духе. Удача, во всем удача, а проку? Катя в щеку чмокнула, — очень нужны мне ее поцелуи! Нюшка сперва восторгалась, скакала и вопила — смотреть приятно. Потом залезла в щучью пасть ручонкой — зубы потрогать, укололась, и ее же пришлось утешать.

Нет, был в том резон, что женщин не брала на пиратские корабли!

Избаловал я домашних, рыба на столе не выводится, вот что.

Небось, посидели бы, как другие, на одном пайке, так и слюнявому ершу были рады, не то что корзине лещей.

— Поторопимся, братик, — говорила Катя, собирая посуду. — Парит, облака с красным отливом, и чайки садятся на воду. Не навалилась бы гроза, а нам верст пять грести.

— Сам знаю, — отмахнулся я. Не выношу, когда под руку указывают.

Понимаю, почему Катя заспешила. Свидание у нее вечером с Димой Красильниковым. Архангельские девчонки, они на одну колодку; только и свету, что моряки — штаны-клеш, бескозырки с якорями. Впрочем, Дима парень дельный.

Ничего, что в комитете, не из задавак и горлопанов, каких развелось, хоть пруд пруди. Вежливый, обходительный. Я с ним лажу: парень он — что надо.

Не успели мы сложить в карбас пожитки, прибежала Нюшка: глаза круглые, косички трясутся. Выпалила, запыхавшись:

— Серега, Катя, в кустах-то… Консервы, хлеб прямо ковригами! Ага, костер жгут! Шестеро парней или мужчин, наверное.

Хм, кому, интересно, в Архангельске на паек хлеб отваливают ковригами? Надо глянуть.

Катя встревожилась:

— Отчалим, Сережа? Погода, смотри, меняется…

Я не проронил ни звука, — знай, мол, женщина, свое место, — и она пошла с нами, трусиха.

Нюшка скакала впереди. И остановилась, прижимаясь ко мне.

Я ее погладил по голове, успокаивая.

Вправду, за кустами костер на прогалине. Головни чуть тлеют, Люди… Прячутся?.. Стало не по себе. Уголок глухой, а люди — черт их знает, кто такие!

Долговязый, узкоплечий парень, стоявший к нам спиной, обернулся.

— А, соседи…, чего надо, пики-козыри?

Он двинулся нам навстречу, держа руки в карманах, выставляя острые локти. Походка развинченная, кучерявые белесые волосья густы, словно овчина, и свисает на узкий лоб путаным чубом.

— Ежели мы бакарицкие, грузчики, то и гульнуть нельзя?

По восемнадцать часов в сутки ломим с самого начала навигации… Мало? Начальство вот ценит, спиртишнику по банке на брата оставило… Что-о? — ощерился он, показывая мелкие зубы. — Что? Кому мешаем, пики-козыри? Выпили по маленькой. Все путем, все ладом. Пьяных нет.

Катя дергала сзади за рубаху: идем, Серега. Нюшка жалась, сунув в рот палец, прячась за меня.

Я медлил. Темнит кучерявый! Дурней себя ищет! Грузчики с Бакарицы! Портовики! Так какого же дьявола на Хабарку забрались? Ближе места не нашлось?

В кустах, в тени, валяются вповалку… Упились, черти!

— Гуляли?

— спросил я парня. Нарочно тихо.

— Угу… — Он швыркнул носом. Все еще прикидывается, но глаза бегают.

— Плясали?

Парень смешался, выдернул руки из карманов.

— А чего? И плясали!

— Топали?

— Топали! — буркнул он. Лоб его наморщился, мутные глазки запомаргивали.

— Оно и видно: топали, — произнес я громче и со значением. — Сто верст пешком, не меньше! Так уплясались — пятки из лаптей наружу.

У всех, кто валялся в кустах, обувь пыльная, разбитая. На одном и точно — лапти с грязными онучами.

— А… а… — парень заикался: здорово я его уел.

Вот теперь можно спокойно уйти. А то… Темнит, дурней себя нашел!

Но из кустов выступил бородатый человек, и настал мой черед смешаться.

— Здравствуйте, — первой нашлась Нюшка и поздоровалась.

— Здравствуй, птичка-невеличка, — улыбнулся ей человек, кивнул мне и учтиво, я бы сказал, галантно поклонился Кате.

— Прошу вас. Не обращайте на Петруху внимания: опустился, да и всегда не отличался манерами. Извините его, сударыня. Не говорю: «товарищ» — чересчур верноподданно, вы не находите? «Барышня» — пошло, «гражданка» — отдает милицейской кутузкой…

Ну, дядя, ты даешь! «Сударыня», — эк ведь расшаркался!

Лицо у него смуглое, с резкими мужественными чертами. Борода иссиня-черная и черные — вразлет — брови.

— Будьте гостями, прошу ближе к костру.

У нас попросту, без церемоний.

Защемив зубами цигарку, он щурился от махорочного дыма и стругал палочку.

Нож… Воззрился я и будто оцепенел: кортик, всамделишный морской! Эх, мне бы такой…

— Нравится? — дядька выдавил безгубым ртом усмешку, скорее добродушную, чем обидно снисходительную, и подкинул кортик на ладони: лезвие сверкает, слепит, как молния, рукоять из слоновой кости с золотом.

Короткий взмах — клинок блеснул летуче и вонзился сзади меня в пенек, выступавший над высокой, в пестрых цветах, травой.

Я только сглотнул и бросился к пню.

Трепеща, вытащил нож из трухлявой древесины. Кортик был благородно тяжел, сталь его украшала гравировка. «Верность и честь», — успел я прочитать на клинке старинную вязь и вернул кортик хозяину.

— Вижу, нравится! — черные, точно уголь, глаза владельца кортика светились усмешливо. — Подарил бы, но…

Долговязый Петруха глумливо хихикнул и пояснил:

— Но дорог он дяде Васе, как память! Понимаешь? Осколочек былого!

Опять я сглотнул. Как не понять? Я бы тоже ни в жизнь с кортиком не расстался.

— А ты… — дядя Вася кольнул Петруху взглядом вприщур. — Бери топор и марш за дровами! — И обратился ко мне, сказал доверительно: — Хлеб, консервы, конечно, не из пайка.

Шло от него ощущение уверенной в себе силы.

Подобным ему людям подчиняешься, незаметно для себя попадаешь под их влияние. Опрятная косоворотка, перехваченная ремнем, суконные брюки, заправленные в сапоги, — и внешне он не то, что Петруха, которого будто корова жевала, до того обтерхан, затаскан. Не думаю, что бородач простой грузчик, а что верховодит компанией — вне сомнений.

Дело не в кортике. Мало ли что оседает б народе по нынешним временам? Наш сосед, Прокопий Ерофеевич, на табак у солдата генеральские штаны выменял и, пьяненький, скандалил, что наша ива ему гряды застит. Нет, не походил он на генерала, как ни выставлялся красными лампасами!

Про себя я делил людей на тех, кого бы взял в команду своей «Испаньолы» и кого бы не пустил на палубу ногой.

Бородач подходил. Даже в боцманы. Он держал бы команду в руках. Я вздохнул украдкой: да и меня, пожалуй.

Отвалив от краюхи здоровенный ломоть, дядя Вася намазал консервами, завернул бутерброд в бумагу и сунул Кате в передник:

— Берите, знаем мы пайки! Вез церемоний, прошу. Не обидим и в обиду не дадим.

Комкал черную бороду крупной белой, очень белой рукой:

— Дети, цветы жизни. Мой… Мои тоже где-то цветут! Возле помоек!

Порывшись в кармане, достал кусок сахара, обдул его и отдал Нюшке:

— На, погрызи, как белочка.

Он приятно, почти неуловимо картавил, произнося слова замедленно, будто после тщательного отбора.

Один из спавших поодаль под кустом закашлялся, как поперхнулся, и дядя Вася задвигал челюстью, выдавив сквозь зубы:

— Эй, вы там…

Их не шестеро, их больше.

Больше, больше их у костерка, разложенного умелой, знающей рукой — и горит костер, и не дымит!

В чем-чем, но в кострах-то я разбираюсь.

Почти уверен, кто они: из «бывших».

В охране складов Экономии, Левого берега, Бакарицы, Красной пристани, среди портовиков полно офицеров. Любо-дорого они вламывают на разгрузке судов, тянут, что где плохо лежит, и меняют ворованное на спиртное, пьянствуют в притонах Шанхая и Смольного Буяна. Чем они виноваты, что стали «бывшими»? Внезапно я поймал себя на мысли, что сочувствую дяде Васе: знавал ведь он лучшие времена, да нужда приневолила отираться по кустам в пьяных компаниях…

Стало свежей.

Солнце скрылось, и залопотал на ветру ивняк.

Дядя Вася двигал челюстью, как перекусывал зубами что-то твердое.

— Где наш витязь? Редедя! Микула Селянинович! За смертью его посылать…

Хлеб домашней выпечки. Консервы — свиная тушенка — похоже, американские. Окурок в траве. Не папироса — сигарета, значит, и табачок заграничный есть. А махорка — для отвода глаз.

Да что я, сыщик, что ли, вынюхивать да выведывать? Катя подавала мне знаки: пора! Я мешкал. Уходить — большое искусство, и я им не владею. Налопались консервов и — встать и просто уйти? Чего-то неловко.

К счастью, подоспел Петруха.

Наклонился было к дяде Васе, порываясь что-то сказать ему на ухо, — тот гневно пресек его свистящим шепотом:

— Тебя за дровами посылали, болван!

Парень побледнел. Дров он не принес. Тянулся, переступая с ноги на ногу, одергивая рубаху.

— Я смотрел, не видать ли наших? Э-э… нашей лодки…

— Молчи, Редедя! — дядя Вася подхватил с земли топор и, вразвалку, крупно шагая, ушел на берег.

— Строгий, — протянула Нюшка. Причмокивая, сосала сахар. — Командир, да? Или того выше — из комитета?

Петруха нервно рассмеялся, ничего не ответил.

Надо уходить. Уходить опять неловко.

Как из дома, не простившись с хозяином.

Дядя Вася явился, неся в охапке груду щепок и хлама, какой выкидывает на берег приливом. Зачем же топор брал? Я отчетливо слышал: на берегу стучал топор. По дереву. Тупо и часто.

— Шторм собирается, — сказал он, бросив щепу к костру. — Ветер от города, Сережа. Парус сразу не поднимай — обратно к острову прибьет. Да вот еще: не болтайте о нашем пикничке. Идет?, счастливо вам, семь футов под килем!

Необъяснимая тяжесть осталась после встречи у чужого костра. Не покидало дикое, нелепое ощущение: дядя Вася знает меня. Нет никаких доказательств, тем не менее… Знает. Но откуда?

Падера

Картам верить, то мы живем у самого Белого моря. Так то карты! На деле до моря — ого-го-го, почерпаешь воду веслами, пока доберешься хотя бы в Лапоминку, в залив, за мелководье, что ли, прозванный Сухим Морем!

Как ни далеко Белое море, не дает себя забывать.

С утра, как сегодня, тишь, гладь, от зноя бревна точат смолу. Внезапно, ни с того, ни с сего, как задует ветер, пронизывающий, ознобный, точно из дверей ледника! Чуть спустя, глядишь, дождь и слякоть, будто осенью. По сваям моста через Кузнечиху бьет волна, и в щели настила нет-нет и прорвется фонтанчик воды, обрызжет прохожих.

Море… Оно рядом. Для ветра на один порыв! Студеное море, штормовое. Кстати, на Двине не скажут «шторм», говорят «падера»…

Рваные тучи успели обложить небо. Солью, водорослями наносил ветер-свежак. Дымку рассеяло, распахнулись дали. Сахаром забелели башни старинного Гостиного двора. Тоненько, точно иголки, проступили мачты шхун, пароходов у причалов.

Катя села к рулю, я за весла. Еле отчалила: окрепший ветер прибивал назад, к берегу.

Карбас, неуклюже переваливаясь, задевал о дно, скреб песок и килем, и бортами.

Мелководье, будь оно неладно.

— Ой, боюся! — пищала Нюшка, когда брызги попадали ей в лицо.

Не из неженек наша младшенькая, выросла в карбасе и визжит нарочно, для веселья.

Катя обмоталась платком по брови.

Карбас подавался вперед по-черепашьи. Весла то воды не зацепят — качка, то вдруг рвутся из рук, карбас вздрагивает — бревно, черт его дери, тормозит.

— Сережа, брось, — предлагала Катя. — Переймешь другое, еще получше.

Ну да, переймешь, держи карман шире! Лесозаводы больше оттого стоят, что нет древесины, и мне расстаться с бревном, с верными денежками?

Засмеют на берегу, что струсил Едемский перед поветерью, как последний салажонок.

Падера на глазах набирала силу.

Намыленные валы в левый борт, карбас скрипел.

Врешь, не возьмешь! Я уперся покрепче ногами в настил. Р-раз!.. Загреб удачно! Суши весла… Т-так. Заноси их назад… Так! И р-раз… Еще! Еще! Жми, Серега!

Я не на карбасе, я на мостике «Испаньолы». Осколки ядер шипят, остывая в лужах крови, заливающей палубу. Не дрогнет капитан — шляпа со страусовыми перьями, в алмазных перстнях властная рука.

Р-раз! Еще и еще р-раз! Ничком высовываюсь, когда заношу весла. Откидываюсь назад и рывком подаю карбас вперед. Гребу отчаянно. Струной натянулась веревка, разогналось бревно, не сдерживает больше ход карбаса. Берег с кустами ивняка, с валами прибоя начал удаляться.

— Эй, юнга, что тебя не слышно?

— Озябла, — пищит Нюшка.

Держись бодро!

Дома, комарик ты наш, тебя ждут горячая печка и кот Мордан, хвост трубой.

Над островом Бревенником вздымалась, росла черная туча. Ее полосовали зигзаги молний.

Дождь нам вообще-то на руку: авось, уляжется под ним волна.

Ставить парус или погодить? Погожу, отсчитаю хоть сто гребков… Раз! Еще раз! Греби! Жми, Серега!

Нет, пожалуй, время теряю. Под парусом мы за час берега достигнем. Еще скорее.

Катя, правь вразрез волне! Так держи!

Я подзамешкался, укрепляя мачту, и только взялся за парус, как от неожиданного толчка чудом не свалился за борт.

Ослепительно, во весь окоем, вспыхнуло, в пронзительном свете я успел поймать, как просверкнули иллюминаторы у буксира в устье Кузнечихи, и река, и небо, и берег провалились в тьму кромешную, до того оглушительно грянул гром.

Неужто молния в карбас угодила?

Э, хуже — это бревно, наплывшее сзади, поддало в корму и разнесло руль!

Морока с бревном, и не бросишь — жалко.

— Катерина, бревно оттолкни… Бери весло! Веслом правь!

Не дожидаясь ее, сам схватил весло, рывком поставил карбас, как надо, и он занырял, клюя носом волны.

От руля один румпель цел. Ладно, и был трухлявый руль-то, все собирался его заменить. Бревно, приплавленное к берегу, оправдает ремонт лодки. Лес — он своих денег стоит.

Парус удалось поднять без помех.

Катю я заменил в корме. Нюшка перебралась с носа в середину лодки, жалась к мачте, дрожа и хлюпая носиком.

Я бросил сестренкам пиджак, укрылись они и брезентом.

Стемнело, белый свет померк, и хлынул дождь — при ветре, с росплесками молний. Грохотал, раскатывался гром, точно пушки палили залпами.

Спустил бы я парус — рисково им пользоваться при шквальном ветре, — кабы карбас с сосновым кряжем на буксире слушался весел. Набрякший влагой парус отяжелел, лодка погрузнела, то и дело норовила черпнуть через борт. Одновременно стала она рыскливой: чуть оплошай, мигом развернется поперек волны и — моргнуть не успеешь, пойдешь ко дну камушком! Я взялся за шкоты, чтобы осторожно подавать карбас то вправо, то влево, с галса на галс.

Удается пока!

Ничего, главное не теряться.

Волнобой, болтанка, молнии и гром, — ну и что, и похлеще бывало! Охотничья вылазка, к примеру. На Мечку. Льдом нас затерло, потащило в море — хоть матку-репку пой. Пурга выла, льдины громоздились, выжимая карбас, грозя его раздавить. Но — ничего, выкарабкались. И фарт был — отец с первой пули завалил северного оленя-дикаря. Жирен был олешек, до весны мяса хватило.

Дядя Костя, мамин брат, железнодорожник из Котласа, после говорил:

— Ну, Едемские, отчаянный вы народ, — натерпелся с вами страху, сыт по горло. К лодке вашей шагу не ступлю, забери ее водяной.

Сам и напросился, никто не звал в вылазку. Хотел олешков посмотреть.

Вот и посмотрел кое с чем в придачу.

На берегу, честно говоря, тоже всякое бывало. Есть у нас с отцом за Юросом заветный глухариный ток. Охотились — сушь, теплынь. На обратном пути застигла непогодь. Снегу навалило по колено, ударил мороз. Двое суток добирались до дому, заблудились и вышли где-то у Экономии…

Ничего-ничего, главное, не теряться!

— Эй, бравая команда, живы?

— Ж-живы, — пискнула младшенькая из-под брезента. — Мокро только, Сережа.

— Громче, не слышу!

— Живы-ы!

— напрягая писклявый голосок, повторила Нюшка.

Река кипела, белая от пены, и пену не успевало заливать дождем, хлеставшим вкривь и вкось. Берега исчезли. Рев ветра и грохот залов вместе с шумом дождя сливались во что-то отупляющее: заткнуть бы уши да залезть под брезент, и будь, что будет. Куда нас тащит — поди, разберись! Полоснет молния — ошарашенно таращишься, а следом за молнией гром, от грохота сердце в пятки ныряет.

Карбас вздымало на пенные горбы, он заваливался, ложась парусом к воде, в днище ухала набегающая волна. Внезапно мачта выпрямлялась, нас роняло вниз, пенные валы оказывались выше головы. И снова толчок вверх…

Вниз, вверх.

Шкоты режут ладони. Волны заплескивают…

Катя принялась отчерпывать. Было заметно, что вода скорее прибывает на дне лодки, чем убывает.

Течь? Серега, отсохни твой язык… Что ты! Что ты!

Не может этого быть. На днях днище и борта проверены, каждую заплатку я выщупал, заново карбас просмолил.

Поливало, как из ведра, ветер до последней косточки меня вызнобил, — но все равно я почувствовал, как прошибло холодным потом: течь!.. течь!

На карбасе весь спрос с кормщика, и этот кормщик — я. Раззява, лопух, как мог я допустить течь? Как мог?!

— Девочки, заливает. Катя, бросай!.. Брезент, корзину, посуду… За бо-орт!

Кричу я или только думаю, что надо облегчить карбас?

Я-то выплыву.

Час-другой худо-бедно продержусь. Катерина, Нюшка, — они как?

Выступило сквозь стремительную пряжу дождя что-то огромное, черное, высокое.

Пароход!

Нас утащило к рейду. Свет в иллюминаторах. Зажжены штормовые огни на мачте.

Не колыхнется пароход, нипочем морскому речная буря. В тепло бы нам сейчас, обсушиться, согреться у огня в кочегарке, на камбузе чаю хватить горячего…

А-а-а! На помощь!

Перегнулся человек через поручни, вылил помои.

Понял я, куда нас бурей прикачало.

Суда, стоят на якорях суда.

В трюмах белая мука, яичный порошок, тушенка с бобами.

Спасение города и губернии от голодной смерти… Спасение, да в корме-то полощется на ветру британский флаг!

Нас заметили. На капитанском мостике люди: штормовая вахта. Они видят нас. Видят полузатопленную лодку! Первый долг на воде — подать руку помощи терпящим бедствие.

Свешивались за борт головы.

Проблеснуло тускло, и в карбас полетела консервная банка.

Приняли нас за попрошаек.

Несло карбас, скрылось судно за стеной дождя…

Гнетущее равнодушие овладело мной, как должное, я воспринимал то, что вода, вырвав из-под ног настил, вспучилась горбом, мелькнула белая щепка, и все мы оказались на воле волн.

Комиссар


«Щепка? Белая? Откуда ей взяться — щепке, да еще белой?» — удивлялся я. Вода обжигала, была ржавой, вязкой и не страшной.

Она влекла вниз, в ласковую и теплую пучину, а я ни на чем не мог сосредоточиться — мешала белая щепка, мелькнувшая, когда днище карбаса словно бы разъялось пополам и вода в нем вспучилась горбом. Нет-нет, откуда щепке-то взяться, раз я на днях карбас сушил и настил снимал, чтобы проверить шпангоуты, заново, для верности, просмолить швы?

Рядом юлило бревно, и я забыл о щепке, переключился вниманием на него. Тупой срез бревна походил на злорадное рыло: ага, Едемские… ага-а! Комлем сосновый кряж, тупым своим рылом, высовывался наружу, увесисто бил по волнам, вершиной уходил вглубь. К корме карбаса бревно привязано было, а карбас…

Я не додумал: некогда!

Надо хоть бревно спасти, — тонут ведь, тонут верные денежки!

Нырнул — вытолкнуло назад.

Со второго или третьего захода удалось развязать узел, но веревка, как змея, оплела меня. Здорово я нахлебался, пока сорвал путы с ног. Кое-как выгреб на поверхность и ударился о бревно, рассадил плечо.

Тут только опомнился, что с нами и где я. Лег на бревно грудью, меня тошнило.

— Серега-а… — крик откуда-то издали.

Я замотал головой. В уши воды набралось, булькает.

— Сережа… — теперь голос ближе.

Живы. Все живы!

Когда захлестнуло карбас, Катя подхватила младшенькую и держалась из последних сил, а тут подвернулось освобожденное мною бревно.

Думал о нем, как о деньгах, а оказалось оно куда дороже — хоть слабым, но все-таки шансом выжить.

Внизу вода, сверху вода — сечет, поливает.

Берег, где берег? Знать бы, в какой стороне ближний берег, стали бы подгребать к нему, авось, скорее очутились на суше.

Гроза схлынула. Ветер между тем не унялся, не улучшилась видимость. На смену ливню зарядил мелкий, как пыль, колючий дождь. Широкие потоки пены шипели и змеились по серым тяжелым валам, без устали ворочавшим бревно. Под ударами волн кряж вертелся, высовывал из воды свое рыло.

Чтобы удержаться на плаву, нужно было постоянно перебираться по бревну окоченелыми руками.

Нюшка твердила:

— Домой хочу. Хочу домой.

От Кати я ее забрал, велел лезть ко мне на закорки.

Трясется и канючит:

— Домой хочу, домой хочу.

— Потерпи, маленькая, дождик пройдет, к берегу поплывем.

Чего бы я не сделал, только бы не обмануть Нюшку! Иначе казалось, лучше бы Нюшка ревела, хоть бы прикрикнул бы, все легче.

Поминутно накрывало с головой. К чему, однако, не приспособишься: в череде волн, вертевших бревном, обнаружилась своя периодичность, и можно было заранее предугадать очередной нахлест, приготовиться и набрать воздуха в грудь, напрячься или, наоборот, расслабиться, получить короткую передышку.

Гребень волн вздымал бревно, потом оно стремительно падало, и чередованию взлетов и падений не предвиделось конца.

Кожа на пальцах побелела, сморщилась, как у мамы после больших стирок. Грохотали, сшибаясь, волны, гул ветра и этот грохот сливались в нечто монотонное, усыпляющее, что больше не воспринималось слухом, и меня клонило в сон, как во сне, впереди, в сумеречной зыби, обозначилось судно.

Оно ползло, маленькое, точно жучок на скатерти, и целилось в нас острым форштевнем. Дым из трубы обгонял, его стлало по воде.

Накроет дымом… Он плотный, черный! В лучшем случае, увидят с капитанского мостика с запозданием! Сейчас, сию минуту налетит пароход. Если не сомнет, то оставит нас в стороне, что одинаково худо — и тут пропадать, и там надежды мало.

Я не вынес, оттолкнулся от бревна.

И Катю чуть не утопил, и сам едва не задохнулся, снова хлебнув воды, — забыл, что младшая-то у меня на закорках.

Судно застопорило машину. Резко завыла сирена.

Наверно, и я выл. Со страха и отчаяния, что сил нет, держусь на плаву неведомо как.

Что было, то было — орал, орал погуще сирены.

Полетели в воду спасательные круги. Первому бросили мне, первого подняли на борт меня: густо я орал, густо…

— Фельдшера сюда! — распорядился на палубе человек в макинтоше и черной мятой шляпе. — Товарищи, — обратился он к людям, обступившим нас, — обеспечьте потерпевших сухой одеждой. Шевелитесь, братушки!

Комиссар, не иначе. Судно, судя по экипажу, военное.

Теснились гимнастерки, матросские полосатые тельники.

Появился фельдшер с брезентовой сумкой: рыжий, усатый, семенил, дожевывая на ходу.

У Кати кофтенка порвана. Она прикрыла ладонью горло и смотрела жалобно поверх голов.

— Чего зенки лупите? — напустился фельдшер. — Дайте девушке шинель, кавалеры. Видите, стесняется.

Нюшка вдруг чихнула.

— Будь здорова, — сказали из толпы.

— Спасибо, — ответила Нюшка, как всегда вежливо и серьезно, и вокруг загалдели, засмеялись:

— Сильна, пигалица!

Откуда-то взялись сухие шинели, сунули мне к губам жестяную солдатскую кружку с кипятком. Минуту спустя мы были в каюте.

В тепле я отошел, и мне стало жутко и стыдно.

Кто, Серега, мечтал о приключениях, спал и видел себя ловким и смелым? А тебе взяли и бросили первому спасательный круг! Первым получает помощь слабый: сверху, с палубы, оно виднее.

Завесив свой угол простыней, Катя отжимала юбки. Фельдшер растирал Нюшку спиртам. Острая вонь резко шибала в нос. С меня текло, лохмотья рубахи прилипли к плечам, я жался в угол, и одна мысль терзала и жалила мозг: трус! Мало того, карбас ты загубил, снасти, парус, улов… Голова раскалывалась, перед глазами плыли стены кубрика, задраенный по-штормовому иллюминатор.

Всхлипывала Нюшка: «Дяденька, хватит, больно, дяденька!» — <и я ничего не мог воспринимать, кроме постигшей меня катастрофы.

Разве была падера? Так себе, дождик с ветром да чуток погремело. И раскис я, голову потерял со страху.

Судно швартовалось. Долетали звонки телеграфа, раз-другой качнуло, когда пароход коснулся стенки, свет круглого иллюминатора заслонило причалом.

Постучался и вошел в кубрик комиссар.

— Порядок, — отрапортовал ему фельдшер, — как новенькие, Павлин Федорович.

— Сопроводишь их домой.

— Слушаюсь, товарищ Виноградов.

Комиссар присел на койку и взъерошил мне волосы.

— Что, братушка, нос повесил?

Я сжался: «Вот кто он, наш спаситель!»

Месяца четыре назад Павлин Виноградов прибыл на Север как «посланец пролетариата Красного Питера».

С заданием — «решать вопрос продовольственной помощи Петрограду». Да разве Архангельская губерния — житница страны, чтобы у нас искать избытков продовольствия? Сами теперь кладем зубы на полку, тысячные очереди выстраиваются у булочных, и на паек выдают овсом. Какие были в городе жалкие крохи запасов, подчищены дотла, что ни склад — пусто, мыши и те разбежались с голодухи.

Виноградов у большевиков в большой чести. Всей губернией заворачивает. Газеты — чуть какая пикнет против Советов — мигом прикроет. Городскую думу разогнал.

Отправил в Москву пленных сербов, которые через Архангельск пытались выехать домой.

Ладно, с сербами дело такое — лишние рты. К тому же, сербы самочинно захватили солдатские казармы, вели себя вызывающе, будто и не пленные, и что-то не торопились по домам.

Я покосился: скуластое лицо, жидкие усы, остро поблескивающие очки, мятая шляпа… Тоже мне вояка! И опустил взгляд. Другое вспомнилось лицо, кортик… Кортик — мечта моя пламенная!

Дверь каюты была открыта. Лязгнули приклады, загромыхали сапоги: мимо под конвоем провели солдат в желто-зеленых шинелях.

— Британцы! Дали гадам бой… — Виноградов суженными глазами проводил их. — Обнаглели, лезут слепо.

«Ну да, лезут! — горько подумал я. — С продовольствием в трюмах… Все бы так лезли!»

Английские транспорты, стоящие на рейде, внушали горожанам надежду на скорое избавление от голода: ужо поладят новые власти с Англией, появятся на смену овсу белые калачи.

Просят англичане за продовольствие сущий пустяк — оружие, которое они поставляли для русской армии.

А чего? Отдать! На пирсах этого добра навалом…

— Ты о том, что здесь видел, помалкивай, — предупредил Виноградов. — Ну бывай, авось встретимся!

Меня передернуло. Уволь, пожалуйста: на улице увижу, на другую сторону перебегу!

Рыжая епархиалка

Макар, эх, Макар, на которого все шишки валятся, что ты натворил, убить мало!

Угробил карбас, этот убыток не высчитать, не измерить.

У большой воды живем, и у кого нет лодок, те все равно что без ног. Дрова брали мы с воды, перенимая плывущие по реке бревна. Прорва дров уходит, ведь мама-то прачка. Козу хотели завести, так косить сено опять же пришлось бы ездить на карбасе. А дичь? А рыба? Круглый год рыба на столе, а сколько я корзин с камбалой, щуками, лещами на Поморский рынок перетаскал — и все карбас, карбас!

Не ел, не спал, забравшись на чердак. Поднял за собой лестницу — и мама звала, и старшая сестра Агния — не отзывался. Паслись, вызванивая колокольцами, козы на выгоне, горланил соседский петух. Бежать… Одно остается — бежать от стыда подальше!

Ничтожество я, больше ничего.

Пустое место.

Лестницу я не спускал: выпрыгнул — и все.

Ноги отбил., чем хуже, тем лучше! Поплелся, прихрамывая. Знакомая дорожка — к улице Пермской, к мосту в Соломбалу через Кузнечиху-реку. Очень знакомая дорожка, будь она проклята!

Напротив каменной громады флотского полуэкипажа постоял. Не шли ноги, заплетались.

Лавка Файзулина заперта. Кондитерская Швебки на замке. Ржавчиной покрылся засов магазина канцпринадлежностей, где в былые времена под стеклом выставлялись марки Судана и Борнео.

Вон — кино «Вулкан».

Пятьдесят серий «Красного домино», марки Борнео, пирожки от Швебки — где вы?

Брел я, ноги волочил…

Особняк Зосимы Савватьевича окружен зеленью: сирень, акации.

На задах — большой огород с парником, развалины старых хозяйственных построек, где я, помню, еще маленьким играл в прятки. Слева кусты, покосившийся шест со скворечней.

Низ дома каменный, сводчатые окна почти вровень с землей. На меня дохнуло сухим деревом, кухонными запахами. Никого не встретив, скользнул я к лестнице на второй этаж, взлетел по ступеням и постучался.

Крестный, в стеганом халате и шлепанцах на босу ногу, сутулился за конторкой.

— Бухгалтерия? Проходи, легок на помине.

Раньше полагалось целовать ему руку и шаркать ножкой. Крестный, коль я реальное училище кончу, прочит меня в бухгалтеры, а под хмельком — вольно ему шутить — в свои наследники и управляющие.

Голова старика была обмотана мокрым полотенцем, борода смята, веки красные: с бакалейщиком Файзулиным, небось, ночь напролет дулся в карты.

Встретившись с моим взглядом, крестный сокрушенно развел руками:

— Татарское иго, нет на него Дмитрия Донского! Да ступай ты сюда, — нетерпеливо позвал он к конторке. — Считай, чего тебе скажу.

Я занял место у конторки, придвинул счеты. Окна зашторены, горит оплывшая свеча. Душнр и сумрачно. Тяжелая дубовая мебель кажется каменной, тесно в комнате, точно в склепе.

— Клади! — расходясь, старик перечислял цифру за цифрой.

Костяшки привычно пощелкивали. Убытки у крестного то, что большевиками реквизировано: паи в фирмах и пароходствах, пара рысаков, дом на Поморской, счета в банке…

— Итог?

— скомандовал Зосима Савватьевич. Поморщился, держась за голову. — Виски ломит, а опохмелиться не дают. Ровно не я в доме хозяин. Что там у тебя? Подбил?

— Четыреста пятьдесят девять тысяч, крестный.

— Перебери народишко, сволоту, коя из моих рук кормилась.

Снова старик на память называл цифры, я 'еле успевал гонять костяшки.

— Приплюсуй женок, ребятишек. У кого и родители-перестарки, не работают, зато жрать подай. Кругло взять, тысчонки три с гаком наберется, верно? Клади три с половиной! — Крестный, приосанившись, огладил бороду. — Людишек-то… Тыщи!

Мы, стало быть, жили и другим жить давали — опора, становой хребет державы. Ты, Сережка, земляка-сольвычегодца Строганова вспомни — царя деньжатами ссужал. Кузьма Минин Русь спас. А про Третьякова слыхал? В Москве картинную галерею завел. Алексеев, он же Станиславский, целый театр основал. Мамонтов, строитель Вологодской железной дороги, — искусствам первый покровитель. Мы… все, мы — купцы, промышленники! Я тож не отставал, тебя за уши из навоза в люди волоку — получай образование. И тебя, и…

Сорвав с головы полотенце, он гаркнул, раздувая жилы на шее:

— Виринея, давай сюда, жених прийти изволили!

Я помертвел.

Сейчас неслышно возникнет на пороге забитое серенькое существо — потупленные глазки, ручки, смиренно спрятанные под передником. Хохоча зычно, крестный станет выспрашивать, готово ли у невесты приданое…

— Виринея! — гаркнул старик громче. Плюнул на пол и затряс бородой. — Никого. Разбежались, не дозовешься дармоедов. Ох, голова моя бедная… А сколь у тебя вышло, бухгалтерия? Поделил?

— Сто рублей двадцать копеек на душу, Зосима Савватьевич, — соврал я, не моргнув.

— О… о! И двугривенные на полу не валяются! Как подумаю: иной щенок маткину титьку сосет и уж ко мне в карман залез — без соли бы его съел…

Рыгнув, старик мелко перекрестил рот.

— Прости, господи, грешного… — выждал паузу и заключил неожиданно: — Недолго большевикам Россией владеть.

Пропьются, прожрутся. Сто рублей, разве деньги по нонешним ценам?

За дверью раздался шорох. Шурша шелками, вошла Глафира Зосимовна: черное платье до полу, черная кружевная накидка. Затянутая в корсет, талия, как у осы.

Крестный определенно побаивается младшей дочери. Глафира Зосимовна в войну жила в Либаве, замужем за флотским офицером. Когда Либаву заняли германцы, молодые перебрались в Гельсингфорс. По слухам, ее мужа в революцию матросы бросили в воду — с корабля вниз головой.

— Того— этого, — забормотал Зосима Савватьевич, — нечистый попутал. В проигрыше выставил татарскому игу коньячишко…

— Оттого вы, папенька, на всю Соломбалу раскричались?

— кривила полные красивые губы Глафира Зосимовна. — Что вы считаете, какие сроки? В казематы ЧК захотелось? Вам составят протекцию. За благодеяния ваши… Составят, как бог свят!

Уши горели — вылетел я из комнаты. Зачем приходил? На что надеялся?


Виринея была на грядах.

— На ведьму напоролся? — спросила она не без ехидства. — С чем и поздравляю.

Никто Вирку не знает, кроме меня. Тихоня, серенькая, а на самом деле она бой-девчонка, оторви да брось.

— Мне что? Пожалуйста, — дернула Виринея плечиком. — Пожалуйста, ходи. Ходи да помни: седатая сатана над тобой, Сережа, потешается.

Старые песни!

Люто ненавидит она обитателей особняка с сиренью: «сатана», «ведьма», «стерва» — еще вполне сносно, иногда Вирка так по их адресу выскажется, хоть стой, хоть падай.

Лет пять тому назад мама ходила «повечеровать» на Новгородский проспект к Салтыковой, своей знакомой, и привела с собой оборвыша. Точнее, притащила силком. Одетый в кацавейку до пят, оборвыш орал благим матом и брыкался. Мама подобрала его в булочной, где эта сопля залезла к ней в карман…

Находку насильно вымыли в корыте, переодели в чистую одежонку, за стол, однако усадить не смогли. Забилась девчонка под кровать, зыркала оттуда, и глаза ее светились, точно у звереныша.

Ночью долго слышалось какое-то хрупанье, точно мышь точила сухарь: находка ела сырую картошку.

Как она прошмыгнула на печь, где раздобылась картошкой, осталось тайной.

Мама встает рано. Хвать-похвать — находки уж нет!

Помнится, стоял ноябрь, выпал снег, и мама ума решилась, когда девчонка босиком пришла с улицы с ведрами воды.

— Что ты делаешь, безголовая! — всплескивала мама руками.

— Да как же, чем ты раньше жила, горемыка сердечная?

Девчонка бросилась в угол, и мы впервые услышали ее голос:

— Вы побейте… побейте меня!

Виринея прожила у нас более полугода. Выяснилось, девочка удрала из сиротского приюта — после порки за строптивость. В поезде-товарняке попала в Архангельск. Связалась со шпаной, воровала, клянчила на папертях милостыню.

Не была она лишней в нашем доме. Нас, право, не назовешь белоручками, только Виринея… Люльку качать (наша младшенькая была совсем еще мала) — Вирка, в лавку, во двор за дровами — Вирка, везде Вирка!

Смышленая, расторопная, она первой поспевала всюду, звала маму тетечкой, отца — по имени-отчеству и вечером ему громко читала газету…

— Грех заедать сиротский век, — сказала мама и увела Виринею к Зосиме Савватьевичу.

Клянусь, никто ее не учил, но Вирка бухнулась крестному в ножки.

Есть у нее завидное свойство: с одного взгляда Вирка безошибочно разбирается в людях. Наверное, с тем и на свет появилась.

Растроганный крестный той же осенью устроил девочку в епархиальное училище, на все готовое. В летние каникулы он берет ее к себе, и Вирка ведет по дому самую черную работу: моет полы, возится в парнике и на грядах.

— Что случилось, Сережа?

— схватила Вирка за руку.

Волосы у Вирки рыжие-прерыжие. Глаза зеленые, вздернутый нос, руки в веснушках. Она может быть колючей, — истый еж, и ласковой, прямо шелковой, смотря по тому, какой напал на нее стих.

— Я из города сбегу, — вырвалось у меня.

— Правильно! — просияла Вирка. — И я с тобой!

На сердце лежал камень, и отлегло, и стало свободней дышать.

Вирка, почему ты не мальчишка? Ты верная, с тобой хорошо и просто. Мы были бы — не разлить водой. Но карбас, Вирка, мой карбасок…



Без утайки я выложил о падере, о гибели карбаса и о том, что конченый я человек. Ничуть не выгораживался и ниже, все ниже опускал голову, отдавая себя на суд, в который верил.

Девочка смотрела на меня большими глазами по-взрослому грустно.

— Ты честный, Сережа.

Очень-очень. Я тебя жалею… Очень-очень!

Свое, ясное для меня понятие вложила Вирка, произнося: «Жалею тебя очень». Я вспыхнул до корней волос.

Перед кем открылся-то? Девчонка ведь, больше ничего!

— Виринея, отлуплю, — свирепея от унижения, сжал я кулаки.

— Ну и дурак! — глаза ее стали мокрыми, губы подпухли и расплылись. — Мучайся… Суслон! Оглобля! Кто у тебя на закорках сидел? — злым свистящим шепотком выпалила Вирка. — Когда тебе бросили спасательный круг, — кто?

— Нюшка.

— «Ню-юшка»… — Вирка рассмеялась. Плачет она легко, смеяться ей не тяжелей.

— Да я о Нюшке не думал!

— Сиди, мыслитель.

Она сбегала в дом и вернулась, пряча какой-то сверток под холщовым передником.

— Небось, сутки не евши., трескай!

С Виркой не пропадешь.

В бумажном свертке ломоть хлеба, зеленый огурец и срезок семги, истекавший розовым жиром.

— Ешь, — озираясь шептала Вирка. — Только не ходи больше. Худой дом, темный. И сатана, и ведьма, вдова либавская… Великомученица, брови крашеные! Чуют они что-то. Одно и слышно от них: война, война. Люди, все незнакомые, ходят. Иные по неделе живут. Вон… наверху! Ишь, занавеска колыхнулась. Боюсь я, Сережа, — вздохнула она. — Алексей-то Николаевич комиссар… Да-а!

Я чуть не подавился.

— Брось городить чепуху. Наш папа — комиссар?

— Лопай, как подано! Сатана зубами скрипит, не чается ему дождаться, что Алексея Николаевича на фонарном столбе повесят. Буксиры, баржи кто у сатаны отнял? Кто?

Спорить с ней бесполезно. И семужка хороша, во рту тает…

— Ой… — вдруг воскликнула девочка, прижала к щекам ладони, — Ой, Се-ре-жа-а… Попенок!

— беспомощно тянула свою тонкую шею и стригла ресницами. — Кажин день у меня будто часы отбывает. Я на грядах вожусь, он и стоит, бессовестный. Конфетами угощал… да-а! В бу> мажках! В кинематограф водил…

— Ты ходила? С ним?!

Меня будто холодной водой окатили.

— Ой, Сережа, фильма завлекательная. — Вирка потупилась. — Про любовь. В пяти частях. Чистый срам: без передыху целуются.

Я представил Виринею в ее форменном сером платье с белым воротником, ее пышную модную косу, заколотую черным бантом, и рядом — «попенок». Дылда-семинарист, он гостит у родни на улице Шотландской.

Или на Французской? Словом, в Соломбале.

— Стишки читал. Про ландыши. Перстенек подарил., Сережа.

На мизинце Вирки, лукаво оттопыренном, поблескивало колечко с камушком.

— Ты, говорит, Виринея, жгучая блондинка. У меня, говорит, серьезные намерения. Думает, я духовного звания, если в епархиальном учусь! Я его не разочаровала. Говорю, мой папенька протоиерей из Устюга, награжден, говорю, наперсным крестом с бриллиантами, в гостиной у нас паркет и на шкуре белого медведя пианино от Беккера… Ох, попенок возликовал! Уж он пел и пел:

Семинарист приближался со стороны пустырей.

Он был неотразим. Подавлял и ослеплял — шляпой с широкой лентой, крахмальной манишкой, галстуком-бабочкой, шикарным жилетом и сверкающими штиблетами.

Три прыжка — и путь франту прегражден.

— Чего возникаешь? Чеши отсюда. Кутьей навонял — картошка вянет!

Франт надвинулся грудью. Был он розовый, упитанный. На верхней губе и подбородке черные волосики.

— Мальчик… — голос у него елейный, сладкий до приторности. — Мальчик, ты умывался нынче? Штаны… штаны поддерни — сваливаются! Подтяни штаны, я тебя умою, мальчик. — И рявкнул: — Это ты нюхал?..

Ничего не скажешь, кулак у него, что надо.

Бились по-модному, боксом.

Противник молотил кулачищами: сила есть, ума не надо. Как я ни увертывался, напоролся на удар. Вмиг глаз заплыл. Врезал и я — левой под челюсть. Семинарист обалдел, я это видел. Врезал ему еще… Еще!, лови, пока дают! Получай за поцелуй в пяти частях!

Шикарная шляпа слетела, голова семинариста болталась. Я его теснил, теснил и последним ударом наконец-то опрокинул. Падая, дылда задом плюхнулся в корыто. В корыте Вирка разводила навоз — поливать овощи.

Брызги вонючей жижи. Виркин заливистый смех…

Победителем, руки в брюки, развалистой походкой я покидал поле славного сражения. Я торжествовал и дрожащей ладонью ласкал синяк, затягивающий глаз.

Волосы Вирки горели, как пламя.

Глаза были круглые, зеленые, как крыжовник, и испуганные.

— Сережа! Сережа, нагнись!..

Очнулся я возле корыта.

Повергнутый в честном бою семинарист влепил мне камнем — в спину, вражина! — и угодил по затылку.

— Сереженька, ты жив? — плакала Вирка.

Сусталайф (оригинал) в Чесме

— Тебе полегче?

Мне было плохо. Не оттого, что досталось камнем. Подумаешь, разве в первый раз?

Я чувствовал себя предателем. Семинариста, спору нет, следовало проучить. Хотя бы за штиблеты: пускай не задается. Однако, заступившись за Бирку, я тем самым… Как это выразиться? Подал ей надежду, хотя не имел на это никакого права.

Влюблен я… Да не в Вирку, рыжую епархиалку…

Вот так. Был я в те дни своим занят и не знал, не догадывался, что в городе готовятся события, которые коснутся меня больше, чем кого бы то ни было.

Советы

Всего четыре месяца миновало, как это здание, сосредоточие власти над громадным краем, Простершимся от отрогов Урала до Норвегии и от ельников Вычегды до вечных полярных льдов, подняло красный флаг… С опозданием, в преддверии весны 1918 года в губернии установились Советы.

Север, край земли! Зимою лишь нить Вологодской железной дороги да гудящие провода телеграфа соединяют Архангельск с остальной страной. Это летом, в навигацию, Архангельск связывает Россию с целым светом…

Из приемной председателя губисполкома гурьбой вывалили люди, кто в рабочих куртках, косоворотках, кто во флотских форменках, солдатских гимнастерках: кончилось заседание.

— Метелев, задержись, — окликнул одного Павлин Виноградов.

Они поздоровались.

— Я из Солзенской бухты… — очки Виноградова сверкнули. — Настоящая банда! Привез пленных: десять солдат и офицер. Поголовно британцы. Из группы полковника Торнхилла. Разведывают подходы к железной дороге.

Я не уверен, что лазутчики этой группы уже не разглядывают в бинокли пакгаузы Исакогорки! — Взяв Метелева под руку, Павлин увлек его к окну. — Опоздал на твой отчет, проинформируй хотя бы накоротке, как в Москву съездилось.

Метелев молчал, обминал папиросу. Прикурил и спичку резко отбросил.

— Ярославль? — посуровел Павлин.

— Мятежники не выбиты из города, — кивнул Метелев. — Месяц как дорога на Москву по сути дела парализована. Попытки взрыва мостов, диверсии… Так-то нынче путешествовать! Попали, однако в столицу. Там, знаешь, тяжело. Заводы стоят. Паек впроголодь. Мобилизации на фронты. Тут еще эсеры — левые, правые… Черт их разберет! Случайно ли ярославская заваруха по времени совпала с боями в Москве?

Был арестован Дзержинский, мятежники обстреливали Кремль из орудий. Добавь, Павлин, для полноты картины высадку десанта англичан на Кольском полуострове…

— Ладно, я это знаю, — Виноградов требовательно заглянул в лицо Метелева. — Ты о встрече с Лениным расскажи.

Метелев помолчал, успокаиваясь.

— Ленин принял посланцев Архангельска немедленно, — заговорил он. — Прежде всего предложил очертить военное положение: «Как можно подробнее». По окончании доклада товарищ Ленин при нас написал распоряжение в военное ведомство, требуя принять меры для усиления обороны города и губернии.

— Ты тоже давай подробнее! — сжимал ему локоть Виноградов. — Ленин все же…

— У меня в докладной подробности.

— Ты мне на словах, на словах!

— Особо Владимиром Ильичем, учитывая положение губернии, было подчеркнуто значение транспортных артерий.

Павлин Виноградов пощипал усы.

— Значит, Двина, железная дорога… Принято!

А об английских пароходах вы не забыли?

— Имеешь в виду «Экбу» и «Александрию»? — переспросил Метелев. — Конечно, доложили. Ленин советует пароходы занять.

— Прекрасно! — воскликнул Виноградов. — Там одной муки тысяч тридцать пудов. — Он отпустил локоть собеседника и улыбнулся. — Ободрил, спасибо. Извини, спешу. Прощай!

В некогда роскошном кабинете с лепными карнизами — сдвинутые в беспорядке разнокалиберные стулья, слоистый махорочный дым под потолок.

Военный в гимнастерке, перетянутой портунеей, разговаривал с предгубисполкома Поповым, и Павлин Виноградов кивнул ему: «Привет, Зинькович!» — прошел к вешалке, скинул плащ.

— Приступлено к формированию дивизии Потапова. На сегодняшний день укомплектован первый полк в составе тысячи штыков, — вполголоса докладывал военный.

— В боевую готовность приведены латышская рота и маймаксанский вооруженный коммунистический отряд, общим числом — шестьсот человек.

— Опасно обольщаться, что отпор врагу организуется, как того требует обстановка, — вмешался Виноградов. — Мобилизация, прямо говоря, если не провалена, то затягивается.

— Павлин Федорович, — обернулся на его возглас военный, — тем более необходимо учитывать наличные силы.

Забрав бумаги со стола, Зинькович вышел.

Остались они втроем: Попов, Линдеман — заместитель председателя Архангельской ЧК — и Виноградов.

Попов вызвал секретаря, распорядился, чтобы к нему никого не допускали.

Линдеман поднялся:

— Разреши, Степан Кузьмич, для надежности своих ребят у дверей поставлю.

Павлин не скрывал удивления: что сие значит?

Они оба питерцы.

Попов и Виноградов: первый с Обуховского, второй — с Семянниковского оружейного завода.

— Принято решение, Павлин, о частичной эвакуации Архангельска.

Виноградов возмущенно вскинулся. Попов остановил его жестом.

— Без эмоций! Армия только-только формируется. Опасно обольщаться, как ты сам выразился, что враги дадут нам время для подготовки отражения нашествия. Нужно быть готовым к любым неожиданностям.

Возвратился Линдеман, и Попов, дожидаясь, пока он устроится у стола, заключил подчеркнуто сухо:

— Нас трое, товарищи, кто с настоящей минуты посвящен в сугубую тайну. Речь о валюте, о золоте.

Бился о стекло, нудно зудел комар, залетевший через форточку. Доносились звонки трамвая с проспекта, дребезг ломовых дрог по булыжнику.



Попов круглолиц и чернобров.

Отечные мешки под глазами, спекшиеся губы выдают насмерть усталого человека.

— Прошу проникнуться серьезностью момента. Север на пороге войны гражданской. Деньги — вообще мускулы войны. Золото, валюта — в особенности.

— Да сколько же золотишка? — нетерпеливо заерзал Павлин Виноградов, усмехаясь пренебрежительно. По его виду легко читалось — после ответа Попова он сорвется с места: во дел, по горло, некогда на мелочи размениваться!

Степан Попов оторвал клочок газеты, вывел цифру, усердно крутя нули, и протянул Павлину. Тот, по-прежнему усмехаясь, взял бумажку, прочитал. Потом снял очки, даже растерянно откинулся на спинку стула:

— Лишнего не сочиняешь? Что будем делать с этакой прорвой? Вот обуза-то, братушки!

Стало видно, что он молод. Очень-очень молод и сейчас ошеломлен, не может скрыть своего замешательства.

Линдеман взял от него бумажный клочок и сжег над пепельницей.


Сухопарый белобородый старец, сидевший во главе стола, скользнул длинными сухими перстами по пуговицам, ощупывая, застегнул ли сюртук.

Историческая минута! И все, что им совершается, — слово и дело его, — принадлежит истории. Ибо он, Николай Васильевич Чайковский, патриарх русской демократии, он — живое воплощение народной воли.

— Итак, подведем итоги, к-гм, нашего совета. Отрадно отметить полное единение по существу обсуждавшихся проблем будущего устройства губернии. — Он встал, опираясь на подлокотники кресла. — Я высоко ценю оказанную мне честь принять к руководству ее правительство — Верховное Управление Северной области. Мне, старейшему русскому революционеру-народнику, высшая радость — видеть торжество идей социальной демократии!

Сидевший у двери в небрежной позе человек отвел от губ сигару и словно бы прислушался к чему-то за стенами особняка.

— Мы не одиноки!

Европейская и заатлантическая демократия протягивают руку бескорыстной помощи русским социалистам. Как нас заверяет представитель дружественных держав, — наклон седой головы в сторону дверей, и сигара успокоенно задымила, — в ближайшие дни союзная эскадра достигнет Архангельска. Крейсеры, оснащенные дальнобойной артиллерией, авиаматки с десятками аэропланов на борту, транспорты с полками, готовыми начать боевые действия… Дни большевиков сочтены, мы не оставляем им никаких надежд! Савинков в Ярославле, и Ярославль героически сражается. По деревням и селам мужик берется за топор. Бурлит Шенкурск, Вологда, Шексна, Череповец ждут только сигнала, — голос старца зазвучал напряженнее.

— Наш долг, господа, возглавить движение всех патриотов за свободу, за хозяина земли русской — Учредительное собрание.

Несмотря на белый день, плотно зашторены окна. Единственная свеча бросала багровые блики на резьбу буфета красного дерева и золоченые багеты картин.

— Верховное Управление Северной области предстанет перед народом в тот же день, когда союзные войска вступят в город, встречаемые по доброму обычаю русских людей хлебом и солью и ликующими толпами трудящихся. Я кончил. Предлагаю расходиться, соблюдая меры предосторожности.

— Николай Васильевич… э-э, ваше превосходительство! — заскрипел отодвигаемый стул. — Мы решили: порядок, законность, никаких эксцессов. Как в таком случае вы мыслите толпы на улицах? Сомневаюсь, что благородные наши союзники останутся довольны сборищем… э-э… ликующих трудящихся.

Прискорбно, господа, если нашим попустительством омрачится светлый праздник… э… свободы!

Седая патриаршая борода дернулась, из-под белесых опущенных ресниц вырвались злые нетерпеливые искорки.

— Детали разрешатся впоследствии. Но ликующие толпы, хлеб с солью будут… Будут! Народ ждет своих избавителей!

Деревянный особнячок, прятавшийся за высоким забором и кустами сирени, покидали поодиночке через продолжительные интервалы и прятали лица в поднятые воротники.

Представитель посольства задержался…

— Я предлагаю, разбив город на участки, — сказал он по-английски, — поручить каждый из участков специальной офицерской группе.

Заготовлены списки большевиков, активистов и других неблагонадежных лиц с их адресами.

— Преступных, — поправил Чайковский. — Преступных лиц! Партию большевиков, Советы мы объявим вне закона как преступные сообщества, мистер Томсон.


День угасал. Было ветрено. Над куполами собора кружили галки. Обрывки бумаг струились по деревянным мосткам. Рябило гнилые лужи стоячей воды, рядом с деревянными расхлябанными тротуарами кивала на ветру осока.

Двое патрульных с красными повязками на рукавах пиджаков шагали по мосткам. Остановились у афишной тумбы, где был наклеен свежий лист:

«ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Ввести в районе всего Архангельска, порта и города военное положение.

2. Командующим сухопутными и морскими силами в этом районе временно назначаю начальника генерального штаба Беломорского военного округа Самойло, при нем политического комиссара от местного исполкома т.

Куликова…

3. Командующим флотилией Северного Ледовитого океана назначаю временно начальника военно-морского отдела Целедфлота Виккорста…

4. Теперь же принять все меры к приведению сухопутных и морских сил в боевую готовность, командующему морскими силами привести в такую же готовность флот и батареи.

Подписал народный комиссар КЕДРОВ.»

Поддернув винтовки, красногвардейцы не спеша направились дальше. У перекрестка они задержали господина, показавшегося подозрительным. По виду иностранец — в котелке, в заграничном пальто, — чего он здесь ошивается? Иностранец, стуча тростью, выпячивал бороду и кричал возмущенно, коверкая слова:

— Я подданный Великобритания! Требовай консул!

Скопились зеваки.

Старуха-салопница, протолкавшись вперед, причитала:

— За что они его, архаровцы? Кто прилично одет, хватают прямо на улице.

— Овсом кормят, — выкрикнул из задних рядов извозчик в кожаном фартуке. — Дожили! Вот так власть!

Красногвардеец сорвал с плеча винтовку, угрожающе щелкнул затвором:

— Тихо! Чего разоряетесь?

Зацокали копыта. Трое всадников — бурки, мохнатые папахи, о стремена бьют кривые сабли — осадили коней. Передний козырнул патрульным:

— Командир отряда Берс.

— Подозрительная личность, — отрапортовал патрульный. — Гулял бы по Троицкому, никто его не остановил.

— Документы, — коротко приказал Берс — для толпы по-русски, а для задержанного повторил это требование по-французски и по-английски.

Иностранец, подав паспорт, отдувался, вытирая лысину клетчатым платком.

Берс козырнул патрульным:

— Спасибо за службу, молодцы.

С вашим фруктом разберемся. — Он, привстав на стременах, зычно скомандовал: — Граждане-е… Р-разойдись! Не скопляться!

И погнал задержанного по деревянным мосткам.

У проулка Берс дал знак всадникам — те отстали. Наезжая конями на тротуар, они сдерживали кучу зевак, устремившихся следом за ними. Копыта коней брызгали грязью, с удил летели хлопья пены. Толпа поневоле рассеялась.

Берс свесился с седла и, оглядевшись по сторонам, подал иностранцу его паспорт.

— Вы свободны, мистер Томсон. Предлагаю все же, сэр, для прогулок… — он усмехнулся, — поближе к центру выбрать закоулок.

Господин в котелке, опершись на трость, переждал, пока всадники — бурки развеваются, точно черные крылья, — проскачут мимо…

По зеленому лужку паслась корова на привязи.

Во дворике кудахтали куры.

Окраина.

Совсем деревня — кабы не трансформаторная, осевшая набок будка, не столбы с проводами.

Постукивая тростью, иностранец долго петлял по улочкам и, наконец, будто вспомнив о неотложном деле, привернул в керосиновую лавку.



Приказчик скучал один в полутемном помещении — покупателей не было.

— Спички есть? — спросил господин в котелке по-русски.

— Что вы, — удивился приказчик. — У нас другой товар. Вы обратились не по адресу.

— Нет, мне нужно именно к вам. Попросите хозяина.

— Пройдите сюда, пожалуйста, — поклонился приказчик, пропуская посетителя за прилавок, где была узенькая дверь в смежное помещение.

Комнатка оказалась неожиданно светлой, прибранной.

У окна стоял человек, нетерпеливо похрустывающий пальцами.

— Что случилось? — спросил у него вошедший. — Я рисковал, подвергся аресту…

— Все мы рискуем, — оборвал его человек у окна. — Должен предупредить о провале явок, этим объясняется ваш экстраординарный вызов. Затем в губисполкоме состоялось секретное совещание. Копия решения должна быть у меня.

— Письменного решения не было принято, — господин в котелке заметил небрежно брошенный на пол кожаный извозчичий фартук и добавил: — О провале в Соломбале и на Хабарке нам известно. Чекисты землю роют!

— Что? Роют землю? Как это понять?

— Простите, образное выражение. Значит, они усердствуют.

— Нам тоже не мешает быть усерднее.

Срочно выделите добровольцев для засылки на Двину и железную дорогу. Оплата вперед. Проинструктирую их лично.

— Где я вас найду?

— Найду я вас… — человек у окна улыбнулся. — Не позднее, чем завтра! Заметьте, вас берегут, мистер Чаплин. Русский, вы обладаете паспортом британского подданного Томсона. Я — англичанин — имею русские документы. Улавливаете разницу?

Нежданный гость

Я проснулся от ощущения тревоги.

Выло рано. В доме ни звука. У кровати на коврике книга с закладкой из утиного пера: вчера читал.

Читал, перечитывал, пытаясь отвлечься, — ведь карбаса нет! Ложусь и встаю с одной мыслью: у меня нет карбаса!

Плескалась во дворе ива, и стучал топор.

Вот оно что — отец, у дровяника тюкает…

Сердце защемило. Я потянулся к книжке. Зажмурясь, ткнул наугад пальцем в строчки. Выручи, оракул, подскажи, что мне будет?

«Я-то знал, в чем тут дело, потому что Билли Бонс поделился со мной тревогой. Однажды он отвел меня в сторону и пообещал платить мне первого числа каждого месяца четыре пенса серебром, если я буду в оба смотреть, не появится ли где моряк на одной ноге»…

Опять не подвел мой оракул.

Там — одноногий моряк, здесь — хромой речник. Велика ли разница? Я горько вздохнул.

Если что не по нему, расстроен, недоволен, — отец не повысит голос. Уходит, и все. Зимой отгребает лопатой снег, чистит деревянные мостки. Летом возится в огороде. Совсем дело плохо, когда папа берется колоть дрова.

Шумит во дворе ива, ровесница моя.

Собственно, родился я в Шанхае — загородном скопище лачуг. Дно, ниже некуда — Шанхай, и если семья с него начинала, пожалуй, по милости нашего папы.

В молодости отец служил у Зосимы Савватьевича Зотова: надо — грузчик, надо — в лавке отпускает товар.

Пожар случился, когда хозяева с домочадцами, кроме няньки с ребенком, были у всенощной в церкви. Подоспели пожарные, но огонь выбивался уже на чердак, с грохотом лопались в подвале бутылки керосина.

Рыдал, по земле катался прибежавший Зосима Савватьевич: «Шкатулка… дочь… Спасите, озолочу!»

Как отцу удалось вынести из горящего дома няньку с ребенком, заветную шкатулку, не принято в нашей семье вспоминать.

— Сын будет у тебя, Леха, — клялся Зотов. — Сделаю своим наследником, в дело введу, выучу хоть на капитана!

Отец вряд ли разобрал эти клятвы. Обгорелый, изуродованный, — балкой его придавило, — вообще он чудом уцелел. Полумертвого увезли в больницу. Выжил, но страшные отметины на лице, хромота остались у него навсегда.

Выйдя из больницы, отец на глаза Зотову не показался.

Странное решение!

Работал отец водоливом на баржах, затем шкипером.

Откуда-то с Пинеги им был приплавлен сруб, купленный по дешевке.

Сам папа его поставил здесь, отплотничал и посадил иву.

Между прочим, баржи, которые водил отец, — зотовские. В войну Зосима Савватьевич сильно поднялся в гору, его паи были и в речном, и морском пароходствах, в акционерных обществах и компаниях. Чего там, воротила!

А я его крестник, и учусь в реальном училище: без протекции именитого богача вряд ли бы туда поступил сын прачки и шкипера-баржевика. Мама все выхлопотала…

Но папа… Разве не мог бы он стать своим человеком при Зосиме Савватьевиче?

Какой-то он не от мира сего. Никогда не знаешь, что у него на уме и куда он повернет.

Щепетилен отец до невозможности. Возил зерно, поэтому мама как-то попросила: «Хоть для куриц принеси, другие-то баржевики небось наживаются».

Принес папа — больше сору и пыли, чем жита.

— Того— этого, мать, в последний чтобы раз… В суп ты их, куриц-то! В суп — да и дело с концом!

Нынче мы мало видим его дома: рейсы выпадают все спешные. Выдан отцу парусиновый портфель, доверено формировать целые караваны.

Да и как ему не стараться: паек ведь овсом выдают! Эх, папа, папа, слаб ты характером, вот о чем подозреваю.

Я заткнул уши, чтобы не слышать, как тюкает топор.


Прыгая у стола, Нюшка трясла мышиной косичкой:

— Я, я буду чай разливать!

Вечер.

В сборе семья. Старшая моя сестра Агния подменилась на телеграфе. Катя отпросилась у барыни, и матрос Дима Красильников тут как тут — жених, понимать надо.

На маме кашемировая шаль, тугой узел волос убран под чепец. «Белолица, черноброва», — услышу слова из песни, всегда думаю — они о маме. Кокошник бы ей с жемчугами, душегрейку соболью — всей статью мама истая боярыня! И очи с поволокой, и ямочки на щеках, волосы, как шелк. Дочерям она, как сестра!

Агния, право, выглядит мамы старше. Не вышла наружностью, бедовать Агнии в вековухах. Зло меня берет: золотой она человек, добра и справедлива, домовита. На месте Димы я бы еще подумал, к кому свататься. Не хулю Катерину, но считаю — Агния лучше.

— Ну-ка, Алексевна, — сказал папа Нюшке. — Где мой сундучок?

— Счас!

Нюшка приволокла из сеней походный саквояж отца — самодельный, с висячим замочком.

— Тяже-е-лый! И что же в нем есть?

Отец после бани, на шее полотенце. Благодушествует, держа блюдечко на растопыренных пальцах.

— Давай, — говорит отец усмешливо, — посмотрим, что ли, Алексевна?

Густая борода не скрывает рубцы и шрамы, обтянутые синеватой глянцевой кожей. Не по себе непривычному человеку видеть это обезображенное страшное лицо.

Из саквояжа появляются подарки: маме и сестрам отрез ситца на кофты, Нюшке лента, Диме — пачка табаку.

Наконец, с самого дна — мешочек дроби.

— И не знаю, кому дробь, кто у нас стрелок? — кричит Нюшка.

Я нашел сил улыбнуться:

— Спасибо, папа.

Дробь — это по нынешним временам вещь! Где отец ею расстарался?

Сам он выложил из саквояжа, не позволил Нюшке прикасаться, пачку пороху. Подавая мне, спросил негромко:

— Где глаз подбил?

— Бывает… — дернул я плечом. Вдаваться в подробности не в моих интересах.

— Папа, а нас на Хабарке пьяные дядьки консервами угощали, — вырвалась Нюшка со своей болтовней. — Вку-усные! Ели мы, ели… С хлебом!

За столом возникла заминка.

Отец погладил Нюшку по голове, отослал во двор дать собакам корочку, посмотрел, как она прыгает к двери, и вымолвил глухо:

— Скажи, сын, что у вас получилось, послушаю.

Расспросов не избежать, я готовился к ним, но сейчас замямлил о падере, о волнобое на мелководье, и было мне мерзко и противно.

Точно в самом деле по моей вине затонул карбас. Я прятал глаза, путался, в то время как нужно было прямо признаться, что в толк не возьму, отчего затонул карбас.

— Старье было, — первой вступилась за меня Агния. — Новый карбас наживем, папа. А не наживем, и так проживем. Целы все, и ладно.

— Конечно, не надо тебе переживать, хозяин, — поддержала мама. — Сыном гордись. Он нам опора — и мне, и дому. Тебя-то скоро забудем, отбился на старости лет. А Сережа… Одного лесу сколь он на воде перенял!

Рыбу корзинами носит. Его и рынок знает.

Отец посмотрел на меня.

— Та-ак. В купцы выходишь? Выбрал время!

Жгучая обида захлестнула меня. Не досыпал, простужался, от весел ладони, как подошва. Что, ради своего удовольствия?

— Ну, перенимал лес, — нехотя говорю я. — Ничейный. Пусть его в море несет, да?

— Ничейного, сын, ничего нет, и лес‘советский.

Дима чинно попивал чай. Впечатление, будто присел на минуту — из-под суконной форменки свисает на ремнях блестящая кобура. Раз я заметил, как Дима украдкой бросил взгляд на ходики: не терпится взять Катерину под ручку да на Набережную. И Катя, глядя на него, как воды в рот набрала.

А из-за нее на Хабарку-то ходили. Она упросила. Кабы не Хабарка, жив был карбас.

Словно услышав, что я о ней подумал, Катерина сказала:

— Папа, а карбас в падеру не на топляк наскочил?

Верно, днище сразу треснуло, вода вспучилась бугром. Почему раньше, без подсказки, я не сообразил о топляке? На Двине их навалом. Прозевать топляк, да в шторм, очень просто; с ходу на него напороться — легче легкого.

Дима неприметно подморгнул; «Не дрейфь, Серега». Уши у меня вспыхнули. Он научил Катю! Я смешался. Опять спасательный круг? Мне — опять? Будто последний я слабак…

— Что сам думаешь? — отец уперся в меня пристальным взглядом.

— Топляк? — краснея, промямлил я. — Вполне возможно, папа.

— Хватит баклуши бить, — сказал отец и отвернулся.

Обидно мне.

Выходит, до этого я бездельничал? Семью кормил — бездельничал? Что ж, спасибо, папа.

Встал из-за стола, вышел на крыльцо и сел на ступеньку. Знаю, что косо смотрит отец на мои хождения к Зосиме Савватьевичу. Между ними давнишние счеты. Хотя где тут оскорбление, если Зосима Савватьевич хотел с ним рассчитаться за услугу, правда, невесть чего посулив с радости, что шкатулка спасена?..

Вдруг Тузик залился лаем: калитку отпирал незнакомец в плаще.

— Кого я вижу! — помахал он рукой. — Утопленник, здорово. Батя дома?

— Дома. Тузик, цыть, свои.

Виноградов пожаловал, спаситель.

Чего его принесло?

— Проходите, пожалуйста. Папа, наверное, вас ждет.

— Да нет, я нежданный гость.

Провел его в дом и вернулся во двор.

Сижу под ивой. Тузик ластится. Рассеянно мну ему загривок. Ладно, с карбасом покончено: по резаному дважды не режут. Больше отец о карбасе не напомнит, я его знаю.

Но дальше-то что? К барже привыкать? Или костяшками щелкать у постылого крестного?..

Виноградов вышел вместе с отцом.

— Алексей Николаевич, понимаю, отгул. А надо. Рейс предстоит важный, — доносилось ко мне от крыльца. — Получишь оружие.

— Чувствую себя худо, — говорил отец. — Лихоманка проклятая… Да я не отказываюсь. Хоть сейчас в дорогу, раз надо.

Мне сделалось жарко. «Оружие получишь»… Это что? Револьверы?

Основные свойства

Маузеров полный трюм? Хоть бы в руках подержать маузер!

Скрытый ветвями ивы, я переметнулся через изгородь и мгновение спустя с независимым видом расхаживал уже по другую сторону калитки.

Она не открывалась и не открывалась со знакомым мне скрипом. Я отчаялся, когда наконец рывком ее распахнул Виноградов.

— Чего тут высвечиваешь? — весело спросил он. — Где фару подбил?

Я смутился. Дался им всем мой синяк.

Виноградов застегнул плащ и предложил:

— Хочешь прокатиться?

Из проулка блистал нам лаковыми боками автомобиль.

— А можно, я корзину с бельем возьму?

Мама настирала…

Выстрелы из подворотни

Брезентовый верх откинут. С заднего сидения поднялся человек в кожанке, искрещенной ремнями. Звезда на околыше картуза крошечная, похожа на красную каплю. Лицо у него смуглое, усы стрижены коротко.

— Что так долго, Виноградов?

— Чай пили. С картофельным пирогом. Линдеман, ты много потерял, — засмеялся Виноградов и кивнул мне на переднее сидение. — Садись!

Громыхая в рытвинах, экипаж выбрался на Новгородский проспект и прибавил скорости.

Вот мы летели, вот мчались — верст тридцать в час, не меньше!

Стремительно мелькали серые, мытые дождями заборы, дровяники…

Сзади разговаривали вполголоса.

— Любопытная зацепка вырисовалась нечаянно. Этот парнишка был на днях на Хабарке. Рыбалка, то да се. Кстати, в шторм едва не погибли: лодку захлестнуло. Там они видели подозрительную группу…

Машину швыряло в ухабах, тугой ветер срывал у меня с головы кепку.

— Явка, не явка, — продолжал Виноградов, — но все же проверить следует эту Хабарку.

Его собеседник щелкнул портсигаром и, прикуривая, с головой нырнул за спинку переднего сидения.

В это время машина сворачивала на улицу Почтамтскую. Впереди рябила широкая лужа, и шофер сбавил скорость.

Пятнадцать человек на сундук мертвеца.

Ио-хо-хо, и бутылка рому!

Епархиалки — серенькие юбочки,

Семинаристы — черти,

Да любят вас до смерти…

Вам может подойти